www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
СОЦИАЛЬНЫЕ ФАКТОРЫ ПРЕСТУПНОСТИ Приват-доцента M. Н. Гернет, 1905. // Allpravo.Ru - 2004.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
ГЛАВА III. Предшественники социологической школы науки уголовного права.

Томас Морус. – Кампанелла. – Меслье. – Монтскье. – Руссо. Беккария. – Бентам. – Бриссо де-Варвилль. – Годвин. – Марат. – Оуен. –Ванделер. – С.Симон. - Фурье. – Кабэ. – Прудон. – Дюкнетьо. – Кетле. – Герри. – Романьози. – Ломброзо. – Ферри. – Горофало. – Росси.

Сторонники социологической школы науки уголовного права, занявшейся исследованием социальных факторов преступности, видят своих предшественников[1] в лице первых представителей моральной статистики Кетле и Герри. Таково, например мнение Лакассаня[2], также думает и Принс, хотя и добавляет, что указания на влияние социальной среды встречаются и ранее Кетле—у Монтескье и позднее у Тэна[3]. Но если говорить об указаниях на зависимость между социальной средой и преступностью, то мы найдем их много ранее Монтескье и полнее, чем у него. Нам кажется, что известный профессор политической экономии в свободном Брюссельском университете и депутат социалист Hector Denis поступает вполне правильно, указывая в своем небольшом докладе уголовно-антропологическому конгрессу в Амстердаме, что предшественников социологической школы уголовного права надо искать среди первых представителей той доктрины, которой он держится в своей политической деятельности. Он указывает как на предшественников социологической школы на Godvin'a, Оwen'a, William Tompson'a, Fourier, Henri de Saint Simon'a и др.[4].

Несомненно, что социологическая школа науки уголовного права, видящая корень преступности в несправедливостях и неурядицах современных обществ, в несовершенствах социальный организации, иногда приближается этой стороной своего учения к доктрине названных выше авторов, как утопического, так и научного направления, подвергавших своей беспощадной критике общественные, политические и экономические условия жизни государств. Сказать, что у первых представителей этой доктрины мы находим только одни указания на социальное происхождение преступлений и на влияние среды было бы неверно; у многих из них вопрос поставлен гораздо шире и на ряду с положением о зависимости между социальной средой и преступностью мы уже находим установление и развитие и другого основного положения социологической школы: о необходимости бороться с преступностью путем социальных реформ.

Выяснение этой стороны учения указанных выше предшественников социологической школы науки уголовного права представляется нам небезынтересным и небесполезным: оно познакомит нас с удивительным явлением как еще в кровавый XVI век знаменитый утопист Томас Морус высказал поразительные для его времени по своей гуманности и правильности взгляды о социальных причинах преступности и о средствах борьбы с нею. Правда, ни в «Утопии», ни в некоторых из других произведений, на которых мы будем останавливаться в настоящем очерке, мы не найдем научных доказательств социального происхождения преступления, но даже и бездоказательные утверждения этих авторов представляют для нас то значение, что покажут когда и как зародилась основная идея социологической школы о зависимости между средою и преступностью, как, постепенно развиваясь, она нашла себе блестящее подтверждение в трудах статистиков Кетле, Герри, Эттингена и других и, воспринятая в конце 70-х и начале 80-х годов криминалистами, внесла новую струю в науку уголовного права. Эта новая струя, вытекшая из такого чистого, светлого источника, каким были эти «мечтатели» и «друзья человечества» Томас Морус, Фурье, Оуен и др. смысла с науки уголовного права вековую покрывавшую ее пыль и дала ей начала новой жизни.

Hector Denis считает первым предшественником социологической школы науки уголовного права W. Gudvin'a, писателя конца XVIII века, и начала XIX века. Но более полное и подробное выяснение зависимости между социальной средой и преступностью мы встречаем много раньше Годуина, в самом начале XVI столетия, когда появилась в Англии знаменитая «Утопия» Томаса Моруса[5]. С первых же страниц своего труда автор с силой и страстью доказывает жестокость и бесполезность смертной казни за воровство. Как на главные причины воровства он указывает на существование класса богатых, окруженных многочисленной челядью, рядом с нищетой и безработицей; самое ужасное наказание, говорит Морус, не удержит человека от воровства, раз у него остается только это одно средство спасти себя от голодной смерти; поэтому смертная казнь за воровство столько же бесполезна, сколько и жестока. Пока существует класс благородных, питающихся от трудов работающих на них в поте лица своего бедняков, пока богачи окружены толпой слуг, которых они безжалостно рассчитывают, когда они состарятся или заболеют, до тех пор воровство не исчезнет. Чтобы никто не был поставлен в необходимость сначала красть, a затем умирать на плахе, надо обеспечить всем членам общества средство к существованию. Бросают многих, как бродяг, в тюрьмы, но в чем состоит их преступление? Ни в чем другом, как в том, что они не могут найти никого, кто дал бы им работу. Вылечите Англию, говорит Морус устами путешественника и рассказчика об Утопии, от этих язв, обуздайте алчный эгоизм богачей, отнимите у них право накопления и монополий, изгоните праздность и дайте всем средства к существованию. Обращаясь к вопросу о значении воспитания, как средства борьбы с преступностью, Морус сравнивает юстицию Англии и других стран с дурным учителем, который охотнее бьет своих учеников нежели их воспитывает. Своим воспитанием вы, говорит Морус, развращаете детей, и когда они потом совершают преступление, подготовленное вашим воспитанием, вы их наказываете. «Что вы делаете? Воров вы делаете, чтобы их наказывать»[6].

Возражения этого писателя XVI столетия против смертной казни за воровство повторяются теперь как доводы вообще против наказания смертью. В своей карательной системе он выступил противником абсолютных теорий. На оправдание смертной казни сторонниками этого наказания требованиями справедливости, он отвечал, что такое право Summum jus-summa injuria[7].

В наши цели не входит останавливаться на общественном и государственном строе Утопии. Для нас важно лишь отметить, что по мысли Томаса Моруса в этой стране без богатых и бедных, где золото и серебро можно видеть лишь на оковах рабов, при общей трудовой жизни и отсутствии праздных, не только преступления, но и гражданские тяжбы являются являются редкими исключениями.

Через сто лет после выхода в свет Утопии Моруса, появляется в 1620 году другая знаменитая утопия «Город Солнца» Томаса Кампанеллы, крайнего коммуниста по своему направлению[8]. По его мнению корень всякого зла—иметь собственное жилище, собственную жену, собственных детей... В «Городе Солнца» вычеркнута любовь к себе, остается только любовь к общине. Результатом такого общественного и политического строя является полное отсутствие гражданских тяжб и уменьшение преступности. Но так как преступления не исчезли вполне и в этой чудесной стране, то остались и наказания преимущественно исправительного характера роеnае medicinales, ходя на ряду с ними и смертная казнь и членовредительные наказания.

Мысль Моруса и Кампанеллы о значении права частной собственности в развитии преступлений повторил во Франции Jean Meslier (родился в 1664 г. или 1675 г. и умер в 1733 г.)[9]. В праве частной собственности он видит причину как несчастий так и всех преступлений вообще, a в особенности причину «обманов, мошенничеств, плутней, грабежей, воровства, убийств, разбойничества»[10]. Meslier считает верхом несправедливости то, что одни богаты, другие бедны, одни пресыщены, другие умирают с голоду и верит, что в его идеальном строе ни у кого и мысли не будет о воровстве, грабеже и убийстве, чтобы завладеть кошельком другого и водворится спокойная и счастливая жизнь, совершенно непохожая на внешнюю с ее прокурорами, адвокатами, нотариусами, приставами и другими «les gens de l'injastice»[11].

С половины ХVIII века вопросы уголовного права привлекают к себе особенное внимание многих выдающихся писателей. Главные свои усилия эти писатели направляли на борьбу с жестокими наказаниями своего века, но они также останавливались и на необходимости предупреждения преступления путем воздействия на причины, вызывающие преступность. Мы можем указать здесь Монтескье, Руссо, Беккарию, Бентама и др.

Montesquieu развивал положение, высказанное еще до него, а после него много раз повторенное: «лучше предупреждать преступления, нежели их наказывать». Но что бы предупреждать преступления, необходимо знать их причины. Монтескье сделал попытку объяснить некоторые преступления влиянием на человека особых социальных условий. Так, например, он считал социальными причинами противоестественных преступлений дурное воспитание, многоженство одних и неимение жен другими, причиною государственных преступлений — стеснение свободы и пр.[12]

Руссо в неравенстве людей, в подчиненности одних другим, видел причину «плутовства, завистничества, изменничества». Нападая на современный ему общественный строй Руссо говорит: «Я знаю, что все это не раз было сказано философами, но все это они только возглашали, я же это доказываю; они только указывали на зло, я же обнаружил его причины и раскрыл очень утешительную и полезную истину, a именно, что все эти пороки не присущи человеку, как таковому, a человеку извращенному дурным правительством». «Прежде чем были придуманы эти страшные слова, научившие людей отличать мое от твоего, прежде чем существовала та порода грубых и жестоких людей, которых называют господами и другая порода подлых трусов и лжецов, которых называют рабами, прежде чем народились те презренные люди, у которых хватает духу жить в изобилии благ земных, между тем как другие умирают с голоду, прежде чем взаимная зависимость сделала их плутами, завистниками и изменниками, прежде чем накопилось все это зло, я желал бы знать, в чем могли заключаться те пороки, те преступления, которые с таким пафосом приписывают людям». Таким образом Руссо причины всех преступлений и пороков видел в несовершенстве общественной жизни и противополагал ей естественное состояние и такой союз или государство, где все люди были бы свободны и равны и подчинены закону, но не людям[13].

У Беккарии мы также находим несколько замечаний, из которых видно, что он признавал связь между социальною средою и преступностью[14]. Так, в главе «о краже» он говорит о значении для этого преступления <ужасного и, быть может, ненужного права собственности»: «преступления этого рода совершаются большею частью бедными, несчастными и отчаянными людьми, которым право собственности (ужасное и может быть ненужное право) оставило только голое существование»[15]. Причину преступления мужеложства Беккария видел также в социальной среде: «оно (мужеложство) берет свою силу не столько в пресыщении удовольствиями, сколько в воспитании, имеющем целью сделать человека ненужным самому себе и полезным только для других, в этих заведениях, где замыкают буйствующую молодежь, где нет никакой возможности иметь других более правильных между людьми отношений и где вся сила развивающейся природы гибнет без всякой пользы для человечества и даже ускоряет приближение старости»[16]. В социальной же среде лежит и причина детоубийства: позор незаконного рождения и нищета чаще всего бывают причинами этого преступления: «я вовсе не хочу уменьшать справедливый ужас, возбуждаемый этими преступлениями, но указывая их источники, считаю себя вправе извлечь из них следующий общий вывод: нельзя назвать справедливым (т. е. необходимым) наказание преступлений до того времени, пока закон не установит для их предупреждений лучших и притом возможных в исполнении средств в данных обстоятельствах государства»[17].

Мысли названных выше авторов о необходимости предупреждения преступлений мы встречаем и у Бентама, разработавшего этот вопрос подробно и широко. Он говорил вообще о значении предупредительных мер в борьбе со всею преступностью и о различных специальных мерах для предупреждения отдельных преступлений, например, детоубийства, нищенства, воровства, насилования и пр.[18].

Современник Бентама Brissot de Warville написал специальный трактат по вопросу о соотношении между правом частной собственности и воровством «Recherches philopsophiques sur le droit de propriete et sur le vol, consideres dans la nature et dans la Societe (1782). Имя Brissot de Warville, как криминалиста, издателя очень интересной «Bibliotheque philosophique»[19] по вопросам уголовного права мало известно, a между тем его взгляды, его научное направление представляют большой интерес. Особое внимание он уделял вопросам предупреждения преступления путем организации различных мер общественного характера. В указанной же выше работе о частной собственности и воровстве он ставит вопрос еще шире. Он различает два вида собственности: 1) собственность естественную, границы которой определяются потребностями индивида и 2) собственность, установленную властью в обществе, для защиты которой существуют уголовные законы. «Мы далеко ушли от природы; в естественном состоянии богач-вор, т.е. тот вор, у кого имущества более, чем требуют его потребности, a в обществе вор тот, кто крадет у этого богача». Далее, в главе, названной «следует ли наказывать смертью или налагать другое бесчестящее наказание на того, кого нужда приводит к воровству» автор высказывает те мысли, которые после повторил Прудон: «Не голодный бедняк заслуживает наказания, но богач, отказывающий бессердечно в удовлетворении потребностей своего ближнего; Се riche est le seul voleur»[20]. Он называет жестокими судей, не перестающих нарушать естественные законы и наказывать несчастных, которых голод заставляет бросаться на пищу других, a она должна принадлежать имеющим в ней нужду. Необходимо вырвать зло с корнем: справедливым распределением богатств уничтожить нищету и тогда не будет больше воровства[21].

В другой большой своей работе «Theorie des lois criminelles» этот же автор высказывается еще яснее и подробнее о социальных факторах преступности: человек не родится врагом общества, это обстоятельства делают его таким, его бедность и несчастия. В главе о средствах предупреждения преступления он предлагает постройку рабочих домов, организованных на началах гуманности, и в них видит одно из средств борьбы с нищенством; в устройстве воспитательных домов и родильных приютов, где сохранялось бы в тайне имя рожениц, он видит средство успешной борьбы с детоубийством; в улучшении политических условий страны условие уменьшения заговоров и восстаний; в воспитании народа он видит путь к борьбе с пороками и преступлениями[22].

Современник Brissot de Warville англичанин Godvin, которого Менгер считает первым представителем научного социализма, также пришел к выводу, что причины бедности и воровства лежат в самом строе государств: к воровству и обману побуждает преступника нищета, тирания богатства и только после радикальной реформы общества, когда каждый будет владеть лишь тем, что необходимо для удовлетворения его потребностей, исчезнет большая часть причин преступлений[23].

Почти одновременно с работою Brissot de Warville появилась в Швейцарии первым изданием, и через десять лет вторым в Париже, работа другого знаменитого политического деятеля—Marat'a: Plan de legislation criminelle[24].

Автор начинает свою работу с критики современных ему законодательств и находит, что как не ужасны бывают иногда преступления, все же действующие карательные системы еще более жестоки и несправедливы: находясь в полном противоречии с естественными законами природы они заботятся не об общем благе всех членов общества, a лишь о немногих. В таком несправедливом устройстве общества лежит при-чина преступности и чтобы побороть ее нужно прежде всего позаботиться об устранении этих несправедливостей; всем должны быть даны средства существования, приличное платье, защита закона, помощь в болезнях и в старости. Критику социального строя Марат влагает в уста обвиняемого в воровстве: вся эта речь перед судом—оправдание преступления вызвавшими его социальными причинами[25]. Как средства борьбы с преступностью Марат предлагал различные меры предупредительного характера и социальной реформы: устройство общественных мастерских, конфискацию монастырских имений и раздел их между бедными и пр.; для борьбы с фальсификацией съестных продуктов он предлагал конфискацию в пользу потерпевшего части имущества продавца фальсифицированных продуктов и помещение на его магазине вывески: «покупатель рискует быть здесь отравленным»[26] и пр.

Мы переходим теперь к писателю и общественному деятелю особенно интересному для криминалиста социолога—к Оуену: его двадцатилетняя деятельность в Нев Ланарке служит подтверждением огромного влияния социальной среды на преступность.

Интересующая нас деятельность Оуена начинается с 1 января 1800 г. когда им в компании с другими лицами была куплена одна из больших английских фабрик в Нев-Ланарке, местечке в графстве Ланарк[27]. Еще в 1785 и 1789 годах здесь были выстроены фабрики. Вследствие недостатка в рабочих руках. прежний владелец фабрики прибег к двум средствам, Во первых получил для работ на фабрике детей из различных воспитательных домов и благотворительных учреждений. Такие меры были в то время обычным явлением: «дети, обучавшиеся ремеслу, подобно рабам, массами пересылались попечителями о бедных из южных городов к северным фабрикантам, которые держали их в переполненных помещениях, прилегающих к фабрике, и заставляли работать по дням и ночам, совершенно пренебрегая всякими соображениями относительно физического и нравственного здоровья»[28].

Дети не выносили ужасных условий жизни и умирали в громадном количестве. Другое средство, к которому прибег предшественник Оуена, было приглашение семей взрослых рабочих из других местностей страны с предоставлением им права жить при фабрике. Явившиеся рабочие были подонками общества; безнравственность и все пороки были распространены среди них; они платили дань всем видам преступности, и постоянные среди них раздоры религиозного характера не давали покоя администрации.

В таком виде застал фабрику Оуен в год ее покупки. По его собственным словам, воровство было профессией фабричных рабочих, пьянство привычкой, обман обычаем; всюду было недоверие, разобщенность, беспорядок, и их место должны были занять доверие, порядок и гармония.

Свою борьбу с воровством Оуен начал очень оригинально: он отдал приказание не возбуждать ни одного обвинительного дела за кражи с фабрики; отныне ни один человек ни на один час не был лишаем свободы, но за то были приняты самые усиленные меры надзора, предупреждения воровства, охраны фабричного имущества. В то же время он увеличил поденную плату рабочим и уменьшил с 16 до 10 1/2 число рабочих часов в сутки. Детям моложе 10 лет была запрещена всякая работа на фабрике и сделано обязательным посещение с 4-х летнего возраста школы, для которой Оуен построил прекрасное здание с залами для танцев, игр и гимнастики. Старших детей обучали кроме чтения и письма, музыке и пению. Принципом воспитания было отсутствие всякого наказания. Была устроена библиотека и вечерние курсы для взрослых; по праздникам устраивали концерты и танцы. Были свои общественные магазины, где рабочие за цену дешевле на 20% рыночной покупали лучшие продукты. Пищу приготовляли в обширной общественной кухне. При фабрике был свой доктор, и 1/60 своего заработка рабочие отдавали на образование капитала в помощь больным и старикам—товарищам.

Такова была в самых общих чертах деятельность Оуена. Она привела к поразительным результатам: мало-помалу совершенно исчезло пьянство, прекратились раздоры и дружно работали за одним станком люди, не выносившие друг друга ранее только из-за различия вероисповедания. О преступлениях совершенно забыли; за 16 лет не было совершено ни одного преступления на этой фабрике с населением выше 2400 человек и за 9 лет с 1800 по 1810 было всего 8 незаконнорожденных. В колонии вместе с материальным благосостоянием водворилась спокойная, счастливая жизнь; чувство солидарности воспиталось в людях, бывших ранее эгоистами; они уже понимали и высоко ценили общее благо. «Приходите и смотрите» говорил Оуен своим противникам. Они приезжали со всех концов Англии и из других стран и уходили пораженные достигнутыми результатами.

Эта практическая деятельность привела Оуена к следующим интересным для нас выводам. Вину и причины современной преступности надо искать не в личности, не в самом преступнике, но в той системе, в которой он был воспитан. Удалите, говорил Оуен обстоятельства, влекущие к преступлению, и преступление исчезнет, или замените их такими другими, чтобы они могли развить привычки порядка, правильности, умеренности и труда. Усвойте меры справедливости и правосудия, и вы без труда приобретете полное и глубокое доверие низших классов. Настойчиво и систематически проводите принципы лучшего благосостояния, прибегайте к мерам возможно меньшей суровости для ограждения общественного порядка против преступлений, и мало-помалу они исчезнут, так как даже наиболее порочные и сформировавшиеся наклонности не смогут долго бороться с настойчивой благожелательностью. Такой образ действия везде, где он будет применен, будет наиболее могущественным, наиболее действительным средством предупредить преступление и исправить все порочпые и скверные наклонности[29].

Ha фабрике Оуена были произведены интересные для нас опыты исправления преступников. Властями сюда были присланы 5 человек, совершивших различные проступки; двое из них почти тотчас бежали, a трое сделались аккуратными, трудолюбивыми работниками.

Известно, что деятельностью Оуена заинтересовались его современники, и один из его соотечественников, присутствовавший на митингах Оуена, помещик сэр Ванделер, решил попытаться пьяное и дикое население Ралахайна превратить в трезвое и честное рабочее население»[30]. Его имение было в графстве Клэр, где, по словам современных источников, «не существовало закона», a полиция была бессильна бороться с убийствами, грабежами, вооруженными нападениями и проч. В течение 1830 и 1831 гг. Ванделер выстроил здания для аудитории, большой столовой, школы, лавки, домики для семейных рабочих. В ноябре 1831 года Ванделер предложил рабочим основать «Ралахайнскую земледельческую и промышленную кооперацию» в целях улучшения экономического положения членов, умственного и нравственного совершенствования. Рабочие отныне работали не на помещика, но для общества своей маленькой коммуны. И здесь произошло то же, что и на фабриках Оуэна; «видевшие Ралахайн,—пишет г. Булгаков, утверждают, что в нравах жителей произошло большое смягчение под совокупным усилием трезвости, лучших условий жизни, более не-зависимого положения женщин»[31]. «Ралахайн посещали в эпоху его расцвета различные лица, и все удивлялись образцовому порядку и трудолюбию жителей, достигаемому без всяких насильственных мер»; и сам Оуен, посетивший Ралахайн, писал об этом посещении: «народ показался мне здесь более счастливым, чем кто бы ни был из этого класса в Ирландии, которую я посещал в различные времена»[32].

Учение о влиянии среды на преступность мы находим также у учеников Сен-Симона. В 1826 году после смерти С.-Симона его последователи приступили к пропаганде его доктрины путем издания газет (Producteur, Glob, Observateur), и чтения лекций[33].

Одна из этих лекций, двенадцатая, была посвящена интересующему нас вопросу. «В действующих законодательствах,— говорили сен-симонисты[34],—нет демаркационной линии между добром и злом, оно не считается с внешними обстоятельствами, которые одни могут определить действительную ценность совершенных актов, оно далеко от жизни, от реальности; судья—это какая-то машина, статьи закона—мертвые строки на бумаге. Оно думает перевоспитать человечество каторжными работами, но пока думают достичь воспитания социальных чувств одной репрессией, пока палач—один привилегированный учитель морали, до тех пор общество будет страдать в унизительнейшем рабстве. Забывают, что наказанные вышли из городов, где остались толпы таких же слабых, как они, и что они тоже пойдут за ними гибнуть морально в тюрьмах и, может быть, скажут последнее прости земле с эшафота»[35]. Причины преступлений и всех неурядиц, — учили сен-симонисты, — надо искать в эксплуатации человеком человека, в существовании рядом класса ничего не делающих и тружеников не имеющих времени на развитие своих интеллектуальных и моральных способностей. Но праздным людям но должно быть места в обществе; только с их исчезновением воскреснет материально и морально самый многочисленный и вместе с тем самый бедный класс. Эта лучшая нравственная жизнь настанет тогда, когда общество преобразуется в огромную ассоциацию рабочих, равных между собой, где не будет никаких привилегий по рождению, где будет проведен принцип ä chacun selon sä capacite, a chaque capacite suivant ses oeuvres. Нужно правильно поставить дело воспитания. Древние нации, предназначенные проводить жизнь в войне, имели прекрасно поставленное военное воспитание, a мы, — говорили сен-симонисты предназначенные для жизни в мире и труде, не имеем его: нужно из каждого из нас сделать «человека» и «работника». Тогда настанет славный день, и люди, воспитанные в братстве и гуманности, «pouront pretendre a une nouvelle couronne de saintete», тогда порок будет наказываться уже одним печальным видом причиненных им страданий. Пока этот идеал не достигнут, на ряду с уголовным или «отрицательным» законодательством la legislation negative ou penale должно существовать и «положительное» или награждающее за добродетель (legislation positive ou renoumerataire). Преступлением будет всякое действие с ретроградной тенденцией, т.е. возвращение к привычкам прошлого с его характернейшей чертой—эксплуатацией человеком человека[36]. Преступник для нас,—учили сен-симонисты,—только «un fils du passe» — сын прошлого, и мы должны направить все усилия к тому, чтобы сделать из него сына будущего. Судьей в этом новом строе будет лучший человек, лучше других знающий социальный порядок и любящий его больше других; он будет говорить: «Вы хорошо, a вы дурно поступили» и этого будет достаточно[37].

Из этого изложения учения сен-симонистов мы видим, во-первых, что они относили преступление не к злой воле преступника, но смотрели на него, как на необходимое последствие всего политического и социального устройства государства; во-вторых, подвергали беспощадной критике действовавшие уголовные законодательства и борьбу с преступлениями только наказаниями; в-третьих, придавали решающее значение в борьбе с пороками и преступлениями реформам социального характера и особенно останавливались в значении мер воспитательного характера.

В одно время с трудами С.-Симона появлялись во Франции же работы Фурье. Первая его работа: «Theorie des quatre mouvements», появилась в 1808 году[38]. Первое из этих quatre mouvements он называет mouvement social, второе — animal, третье—organique и четвертое—materiel. Mouvement social—объяснение законов Божеского управления социальными организмами, mouvement animal—объяснение законов, по которым Бог распределяет страсти, инстинкты всем существам мироздания.

Раскрытие этих законов и их изучение привело Фурье к его знаменитой теории фаланстеры или фаланги. Фалангой назывался тот военный строй, благодаря особенностям которого Александр Македонский завоевал большую часть мира. Фурье назвал фалангой тот свой новый социальный строй, которым он думал победить все мировое зло, все пороки, все преступления и дать страждущему человечеству счастие в т.н. фаланстерах, т.е. огромных зданиях, предназначенных для общей жизни в них 2.000 мужчин, женщин и детей. Здесь общие столовые, кухни, по отдельные и притом различные квартиры. Работники получают здесь 5/12 продукта труда, представители капитала - 4/12 и представители таланта — 3/12. «Это не коммунистический строй, — говорит Considerant в своих публичных лекциях, посвященных изложению доктрины Фурье[39], — где однообразно звучит все одна и та же нота, где нет никакого места индивидуальному развитию, но музыка, где множество голосов согласованы в чудную гармонию». В своих лекциях Considerant подробно останавливался на доказательствах невозможности в фаланстере воровства, этого наиболее часто совершаемого преступления. Оно будет невозможно прежде всего потому, что никто не будет страдать от бедности, — мы не будем там видеть человека, этого царя мироздания, как теперь, в рубище, голодного и больного. Но кража будет невозможна и потому, что не будет места для сбыта краденого: в фаланстере жизнь у всех на виду и продать никому нельзя, так как право продажи и покупки остается только за фалангами.

Фурье страстно хотел на опыте доказать правильность своей основной идеи, ручался за успех и, нуждаясь в средствах для постройки фаланстеры, объявил, что лицо, желающее дать средства на опыт, может видеть его ежедневно в определенный час. Десять лет, изо дня в день, он ждал этого прихода и умер в 1831 году, не дождавшись. A несколько лет спустя другой энтузиаст, Gäbet, может быть отчасти из желания видеть хоть немного приближенными к живой действительности, свои утопические мечтания, облек свои общественные и политические взгляды в форму романа «Voyage en Jcarie» 1845 г. Основная тенденция этого романа выражена в словах, напечатанных на первой заглавной странице: «tous pour chacun, chacun pour tous. A chacun suivant ses besoions, de chacun suivant ses forces»[40] etc. Автор рисует счастливую страну Икарию, где будто бы уже проведены в жизнь эти принципы. Жизнь икарийцев—полная противоположность нашей: «для нас,—говорит автор в предисловии,— чем более мы изучаем историю, тем мы глубже убеждаемся, что неравенство есть причина бедности и богатства, всех пороков, рождающихся один из другого, жадности и честолюбия, зависти и злобы, несогласий и всяких войн, одним словом, — всех зол, тяготеющих над отдельными лицами и пародами»[41].

В нашу задачу не входит передача подробностей нового строя Gäbet, где он предусматривает все, начиная от одинакового у всех платья, для избежания зависти и кокетства, и кончая подробностями демократического правления страны. Для нас только важно отметить, что в этом новом обществе должны, в силу самого социального строя, по убеждению Gäbet,, исчезнуть не только преступления, но и детские ссоры: «vol—іmpossible! Banqueroute, fausse monnaie—impossible! Point d'interet pour le meurtre! Point de motifs pour l'incendie, les violences, les injures meme! Point de cause pour les conspirations!» Великими преступлениями, grands crimes, оставшимися в этой стране, считаются нерадение в работе, замедление в ее исполнении и клевета. У икарийцев нет надобности,—говорит Кабэ,—в суде в том его виде, как он существует у нас; у них нет «этих палачей-судей в красных мантиях, чтобы скрыть пятна крови, которой они забрызганы». Судьями икарийцев является само общество. Если совершено преступление в мастерской, судят работающие в ней; совершено оно в столовой, судят обедающие в ней. Самое позорное преступление—клевета, но, благодаря воспитанию, чувству братства в гражданах, она — редкое явление в жизни икарийцев, и за последние 20 лет не было еt случаев. Наказания в Икарии «ужасны»: опубликование отчета о разборе дела в общегосударственной или местных правительственных газетах с указанием или без указания полностью фамилии преступника, исключение из общественных мест, лишение некоторых прав в мастерской, но нет тюрем[42].

Уже эта краткая передача взглядов Кабэ по вопросу о происхождении преступлений и борьбе с ними убеждает нас, что автор видел корпи, причины преступности в той же самой социальной среде, в которой их ищет социологическая школа.

В социальной же среде видел причины преступности и Прудон, требовавший ломки всего строя для водворения в мире справедливости. В интересующем нас отношении он не сказал нового, a потому мы и не останавливаемся на нем подробно[43].

Все рассмотренные выше работы были плодом философской мысли или даже фантазии авторов, недовольных строем их политической и общественной жизни страны и противополагавших этому строю свои идеалы, часто с современною им жизнью ничем не связанные. Но деятельность Оуена и его последователя Ванделера представляла в этом отношении некоторые особенности: свою систему Оуен достроил на основании произведенных им опытов, особенно интересных для криминалиста в той их части, которой они касаются борьбы с преступлением путем улучшения условий жизни населения. Дальнейшее развитие этой идеи и научное обоснование ей дали представители моральной статистики.

Статистическое изучение преступления и научное раскрытие зависимости между преступностью и социальным устройством государств стало возможным лишь с самого конца двадцатых годов девятнадцатого столетия, когда начали собирать в известной системе статистические сведения о движении преступности сначала во Франции, потом в Бельгии и в др. государствах. И первые статистики, уделившие свое внимание вопросам статистического изучения преступления, принадлежали по своей национальности к этим двум государствам. Это были бельгийцы Ducpetiaux и Quetelet и француз Guerry.

Имя первого из них далеко не пользуется тою известностью, какую получили два последних, но работы его представляют выдающийся интерес для криминалиста. Он занимал должность главного начальника бельгийских тюрем и во всех своих многочисленных работах по вопросам уголовного права проявил себя сторонником гуманных мер в борьбе с преступностью, убежденным противником смертной казни и проводником того направления в науке уголовного права, развиться которому суждено было много позднее, между прочим в трудах другого бельгийского начальника тюрем Prins'a, ставшего одним из самых видных представителей новой школы.

Первая работа Ducpetiaux появилась ранее работы Кетле и Герри; она выясняла влияние бедности и невежества на преступность и вышла в 1827 г. под заглавием: «De la justice de prevoyance et particulierement de l'influence de la misere et de l’аіsance, de l’ignorance et de l’instruction sur le nombre des crimes»[44]. Основная мысль автора о громадном влиянии на преступность бедности и невежества подтверждается здесь цифрами; он отмечает параллельный рост преступности и бродяжничества в Англии, ставит оба эти явления в связь с экономическими условиями и подходит к убеждению, что степень нравственности народа и его безопасности зависят от степени распространения в народе образования[45]. В другой своей работе «Des moyens de soulager et de prevenir l'indigence et d'eteindre la mendicite (1832) автор совершенно последовательно со своим учением о социальном происхождении преступления, обращает внимание на необходимость считаться с обстоятельствами, делающими из человека преступника: удивительно хороши законы, иронизирует он, не различающие порока от несчастия и безжалостно поражающие невинного из боязни, чтобы не оставить без наказания виновного. Противодействуйте ленности, боритесь с обманщиками, но считайтесь с обстоятельствами, в которых может находится честный человек, принужденный нищенствовать; хорошенько поразмыслите, прежде чем превратить несчастие в преступление и к тягостям судьбы прибавить еще тягости осуждения»[46].

В одной из своих более поздних работ «Le pauperisme dans les deux Flandres» Ducpetiaux описывает нищету этих двух провинций и связывает их преступность с их пауперизмом, как производящей причиною. Оказывается, что в то время как в других провинциях приходился один заключенный в центральных тюрьмах на 227 жителей, в двух Фландриях он приходился всего на 139 жителей. Наибольшее число осужденных в обеих Фландриях выпало на годы 1846—1847 гг., когда страну постигли неурожаи. Выяснение зависимости между неурожаями страны и ее преступностью было сделано Ducpetiaux подробно и обстоятельно.

Еще более полное, чем у Ducpetiaux обоснование учения о социальном происхождении преступления, мы находим в многочисленных трудах знаменитого отца моральной статистики Кетле. Из его работ главный интерес представляет его «опыт социальной физики»[47], где он обработал, между прочим, результаты своих предшествующих трудов по статистике преступности. Взяв эпиграфом слова Лапласа о необходимости применения к наукам политическим и нравственным метода опыта и наблюдения, принесшего столько пользы при изучении естественных наук, Кетле посвятил свое исследование доказательству подчиненности человеческих действий определенным законам.

Среди этих действий он с первых же страниц своего труда уделяет особенное внимание тем деяниям, которые квалифицируются законодательством преступными. В них он видит удивительное постоянство: не только число их из года в год одно и тоже, но и орудия, которыми они совершаются, употребляются в одних и тех же пропорциях. «Общество, говорит он, заключает в себе зародыши всех имеющих совершиться преступлений, потому что в нем заключаются условия, способствующие их развитию; оно, так сказать, подготовляет преступления, a преступник есть только орудие. Всякое социальное состояние предполагает, следовательно, известное число и известный порядок проступков, которые являются, как необходимое следствие его организации. Это наблюдение, которое на первый взгляд может показаться безотрадным, напротив очень утешительно, если ближе всмотреться в него. Оно указывает на возможность улучшения людей посредством изменения учреждений, привычек, состояния образованности и, вообще, всего что имеет влияние на их быт. Борьба с преступлением посредством соответствующего изменения социальных условий должна, согласно учения Кетле, занять важное место. Не смотря на казни, тюрьмы и каторгу преступления не уменьшаются, бюджет эшафотов оплачивается с удивительною точностью «с большею правильностью, чем дань природе или государственной казне»; на уменьшение этого бюджета и должны быть направлены все силы, a пока существуют одни и те же причины, всегда нужно ждать одних и тех же последствий[48].

В III части второго тома Кетле обращается к выяснению законов развития преступности или, как он говорит, к выяснению penchant au crime[49] и приходит к выводу, что такое влечение к преступности находится в зависимости от возраста, пола человека, его профессии, степени образования, времен года и пр. При выяснении степени важности каждой из этих причин автору пришлось, как и следовало ожидать, встретиться с большими трудностями: причины, вызывающие преступления, говорит он, так многочисленны и разнообразны, что становится почти невозможно определить степень важности каждой; случается, часто, что причины, казавшиеся очень влиятельными, сглаживаются перед другими, о которых вначале не думали[50]. Среди причин, которым по мнению Кетле, приписывают ошибочно большее значение, находится между прочим степень образованности или вернее грамотности: умение читать и писать, без соответствующего морального развития не только не удерживает, но даже способствует совершению преступления. Указывая в некоторых случаях действительные причины преступности с замечательною правильностью особенно удивительною, если принять во внимание, что моральная статистика делала в то время еще только свои первые шаги, Кетле упускал иногда из внимания другие причины этой преступности. Так, верно оценив значение мужского и женского пола, как факторов преступности, сумев дать объяснение женской преступности боль-шею физическою слабостью женщины, ее отрешенностью от общественной жизни и замкнутостью в кругу семейственных обязанностей, Кетле совершенно упустил из внимания значение социальных и экономических условий при выяснении влияния на преступность времен года: для него как будто совсем не возникало вопроса почему констатируемое им повышение числа преступлений против собственности выпадает на зимнее время: сказывается ли здесь только влияние холода или также и бедности, не могущей укрыться от холода?

Вопрос о влиянии на преступность богатства и бедности также привлек внимание Кетле, но недостаток необходимого цифрового материала не позволил ему разрешить этот важный и интересный вопрос с должною полнотою. Тем не менее он нашел, что неравенство богатств там, где оно чувствуется сильнее, приводит к большему числу преступлений, но не бедность сама по себе, a быстрый переход от достатка к бедности, к невозможности удовлетворения всех своих потребностей ведет к преступлению. Не вдаваясь теперь в подробную оценку правильностей этого основного положения Кетле, мы не можем не заметить, что его метод доказательств этого положения едва ли может быть признан правильным: сравнение преступности богатых департаментов Франции с преступностью бедных покоится на совершенно ошибочном разнесении департаментов Франции на две группы богатых и бедных, независимо от действительного числа в них богатых и бедных.

Свои окончательные выводы о факторах развития преступности Кетле формулировал в следующих положениях. Факты морального характера существенно отличаются от физических фактов привходящею в них особою причиною, кажущеюся при первом взгляде ускользающею от всякого нашего предвидения: это свободная воля человека. Но опыт показывает нам, что эта свободная воля оказывает свое влияние в ограниченной области и весьма чувствительная для индивида она не имеет определяющего влияния на общество, где все особенности взаимно нейтрализуются. Когда рассматриваются человеческие действия, то факты моральные и физические должны быть подвергнуты одинаковым принципам наблюдения. И так как причины, влияющие на нашу общественную систему подвергаются лишь медленному изменению, можно сказать вековому, то отсюда удивительное постоянство господствующее в общественных фактах таковых как браки, преступления, самоубийства и пр.

В том же направлении, как Кетле, работал Guerry, напечатавший несколько статистических работ. Главнейшие труды его по моральной статистике Франции и Англии вышли первый в 1833 г. и второй 1864 году[51]. Обе эти работы состоят главным образом из прекрасно исполненных картограмм и чертежей и сравнительно краткого текста к ним.

В основание вычислений Essai sur la statist. morale de la France легли цифры o числе обвиняемых во Франции за первые шесть лет французской уголовной статистики (за -1825 — 1830 гг.) Герри полагает, что цифры о числе обвиняемых представляются более ценным и точным материалом, нежели сведения о количестве осужденных, так как, по его мнению, условия попасть на скамью подсудимых во всей Франции одни и те же, a на осуждение и оправдание судом присяжных будто бы часто влияют обстоятельства ничего общего с виновностью не имеющие. Но такой взгляд не может быть признан правильным: постоянство процента оправданий и осуждений на каждую сотню обвиняемых в суде присяжных доказывает, что и в данных случаях, не может быть речи о случайных влияниях на решения присяжных; такие влияния возможные в отдельных случаях пропадают в общей массе вердиктов. Но кроме того несомненно, что обвиняемый в преступлении еще не есть доказанный преступник: его деяние, пока оно не установлено точно судом, не может представлять решающего значения для выяснения или характеристики преступности страны и, если за этими цифрами возможно признать какое-нибудь значение, то лишь вспомогательное: они дополняют картину преступности какую дают числа осужденных. Оперируя с числами обвиняемых в преступлениях, Герри разделяет их на две группы: преступления против личности и против собственности и выясняет влияние пола, возраста, времен года, распределение преступлений по департаментам и пр. Деление преступлений на эти две группы должно быть поставлено Герри в заслугу тем большую, что оно нередко забывается и в наши дни, несмотря на все выяснившееся различие преступлений этих двух категорий. Но многие и другие из выводов автора стали теперь общепризнанными истинами: таково утверждение его об особенной склонности старческого возраста к любострастным действиям над детьми, о большей преступности против половой нравственности летом, о значительной преступности больших городов и пр. Что касается, в частности, влияния на преступность богатства и бедности, то Герри, указывая на значительную преступность богатых департаментов и, наоборот, небольшую бедных, основательно отметил невозможность сделать в данном случае твердые выводы по недостатку необходимого материала, по неизвестности действительного числа богатых и бедных по департаментам Франции. С большею решительностью Герри, как и Кетле, отвергнул уменьшение преступности с распространением грамотности.

Герри предполагал сделать свою работу в более широком объеме, чем он сделал, но недостаток материала не позволил ему выяснить такие важные намеченные им вопросы, как влияние на преступность развития торговли, промышленности, путей сообщения и пр.

Вторая работа Герри: «Statist, morale de l'Angleterre comparee avec la stat. mor. de la France» по плану своего содержания напоминает первую так же как и по своим выводам и потому мы не будем на ней останавливаться.

Современник первых представителей моральной статистики знаменитый итальянский криминалист Romagnosi в своем капитальном труде «Genesi del diritto реnalе» неоднократно обращается к выяснению причин преступности. Мы находим у него как было указано выше, уже и классификацию этих причин, сводящихся: 1) к недостатку средств существования, 2) к недостаточности воспитания, 3) к недостаточности заботливости и 4) к недостаткам юстиции[52]. Для Romagnosi наказание — крайнее средство борьбы с преступлением; к нему можно обращаться лишь тогда, когда исчерпаны средства предупреждения преступления. Говоря о влиянии на преступность недостатка средств существования difetto di susitenza автор правильно различает кроме прямого влияния бедности еще и непрямое и отмечает особенное значение мер предупреждения для преступлений, вызываемых причинами экономического свойства, но «заботиться о поддержании существования, говорит он, не означает только распределение правительством ежедневно гражданам хлеба, но всяческое облегчение развития личной деятельности». Romagnosi не упускал также случаев пользоваться опытными доказательствами и в частности цитируя Бентама, указывал, что с отменою в Великом Герцогстве Тосканском привилегий, с поднятием народной морали, обеспечением бедняков и улучшением воспитания, которое должно делать людей трудолюбивыми и сердечными, преступления уменьшились в значительной прогрессии.

T. o. Romagnosi вместе с Brissot de Warville и Ducpetiaux были первыми криминалистами подробно остановившимися в своих работах по уголовному праву на выяснении роли социальных факторов преступности и эта их заслуга не должна быть забыта.

Начиная с 40-ых годов вопрос о причинах преступности привлекает к себе особенное внимание статистиков, появляются на эту тему статьи и отдельные монографии Fayet Guillard, Corne, Wappäus, Vallentini, Oettingen, Mayer, Fuld, Starke, Wagner и др.[53]. Мы не будем останавливаться на этих авторах. Общая им всем — та черта, что они пошли по пути, указанному Кетле, Дюкпетьо, Герри; воспользовавшись статистическим методом изучения преступления они пришли и не могли не прийти к одному общему им всем выводу о законосообразности всех человеческих действий и в том числе преступлений и при этом очень часто правильно отметили внешние причины различных преступлений. Но несмотря на свое сравнительное обилие эти работы остались в большинстве случаев совершенно незамеченными современными криминалистами и только с начала восьмидесятых годов они получают должную оценку. Напомнил о них криминалистам автор труда о «преступном человеке» Цезар Ломброзо.

Существует мнение, что Ломброзо и его последователи совершенно игнорируют общественные и все другие, кроме антропологических, факторы преступности. Этому обвинению особенно посчастливилось: оно распространилось, укрепилось и в наши дни стало почти общим. Сам Ломброзо считает такое обвинение своей школы совершенно неверным: «среди обвинений, более или менее ложных, распространенных против новой уголовно-антропологической школы, говорит он, в своем предисловии к труду Fornasari di Verce, одно много старее других и до сих пор все еще держится: это обвинение нас в отрицании экономических влияний, влияния среды». Ломброзо признает, что его школа не занималась выяснением социальных условий преступности в той степени, в какой занялась индивидуальными факторами, но свое оправдание он видит в стремлении школы внести в науку если не новые выводы, то по крайней мере менее признанные; новая антропологическая школа не считала нужным распространяться о фактах всем известных (notissimi), какими были факты экономического влияния[54].

В этом же смысле оправдывался Ломброзо и ранее на втором конгрессе уголовной антропологии в Париже в 1889 году[55].

Действительно, упреки школе Ломброзо в игнорировании социальных факторов преступности не могут быть признаны правильными. Правда, что антропологическая школа в громадном большинстве случаев не признает за этими факторами решающего значения, но с первых же шагов своего появления она обратила свое внимание и на них, a по мере своего дальнейшего развития обнаружила несомненную склонность придавать им все большее и большее значение: такова была эволюция взглядов самого Ломброзо и виднейших его последователей.

Уже в первом издании своего труда «l'Uomo delinquente» Ломброзо не обошел молчанием социальных факторов, a во втором издании он поместил специальную главу «Terapia del delitto», где говорил о различных предупредительных средствах против преступлений. В главе XIV этого же издания он отметил влияние на преступность цивилизации, создающей свою преступность; здесь же он пытался выяснить роль периодической прессы с ее пространными отделами скандальной хроники; он признал также, что с уменьшением цен на съестные припасы уменьшается преступность против собственности, но нашел что такое уменьшение сопровождается увеличением преступлений против личности[56].

В небольшой книге выпущенной через год после второго издания l'Uomo delinquente т.е. в 1879 г.: «Incremento del delitto in Italia» Ломброзо подробно рассмотрел многие из социальных факторов преступности, в том числе бедность и, особенно, состояние юстиции.

Наконец, в 1897 г. Ломброзо опубликовал третий том своего пятого издания l'Uomo delinquente и значительную часть этого тома посвятил учению о социальных факторах преступности. Так, им были рассмотрены влияние на преступность цивилизации, голодовок, цен хлеба, образования, воспитания, экономического положения, стачек рабочих, эмиграции, иммиграции и пр.

В главе XVIII этого издания автор выясняет причины политических преступлений и останавливается здесь на развитии революционного духа в промышленных густонаселенных центрах сравнительно с земледельческими, являющимися, по его изысканиям, более консервативными, на значении системы правления, на различии классов в государстве, на экономических причинах и пр. Во второй части 3-го тома Ломброзо предлагает различные средства предупредительного характера в борьбе с преступностью: 1) для устранения тягостей нужды рекомендует экспроприацию латифундий, дающих благосостояние единичным личностям на счет бедноты массы; 2) улучшение путей сообщения; 3) отмену многих налогов и понижете других; 4) ограничение рабочего времени, запрещение ночной работы женщинам и др. меры[57].

Подробнее, чем сам Ломброзо остановились на выяснении значения социальных факторов его последователи. Так Enrico Ferri уже в 1880 г. напечатал свою работу о движении преступности во Франции и установил зависимость между числом преступлений и экономическими условиями страны[58]. Разделив причины, производящие преступность, на три группы (факторы антропологические, физические и социальные), Ферри объяснил значительное увеличение преступности во Франции влиянием изменившихся социальных условий, так как за исследуемый им короткий промежуток времени в 50 лет представляется «немыслимым изменение в антропологических и физических факторах т.е. изменения в природе и в самом человеке»[59]. Объясняя рост преступности Франции большим потреблением алкоголя и другими причинами социального характера, Ферри с полным правом мог указывать на эту свою работу тем противникам школы Ломброзо, которые обвиняли ее в игнорировании социальных условий[60].

В другой своей работе: «La sociologia criminale» Ферри разработал теорию так называемых уголовных заместителёй «sustitutivi penali»[61]. Так назвал он меры социального предупреждения преступления, которые, по его убеждению, являются более действительными средствами борьбы с преступлением, чем наказания. Законодатель, изучая происхождение, условия и следствия индивидуальной и коллективной деятельности, приходит к познанию психологических и социальных законов и при их помощи может влиять на факторы преступности, особенно на социальные. В виде примера Ферри рассматривает некоторые из этих заместителей, разбивая их на семь групп: заместители экономического свойства, политического, научного, законодательного и административного, религиозного, воспитательного и заместители в области семейного права. К числу экономических заместителей автором отнесены свободный обмен, который понижает цены съестных припасов, a с ними и преступность, особенно против собственности; свобода эмиграции, (освободит страну от людей неуравновешенных, толкаемых на преступления нищетою); уменьшение ввозной пошлины (приведет к уменьшению контрабанды); более правильная система налогов (уменьшит число обманов, мятежей и пр.); организация публичных работ в голодные и суровые зимы (уменьшит число преступлений против личности, имущества и общественного порядка). Огромное значение придает автор и мерам ограничения производства и продажи алкоголя. Замена бумажных денег металлическою монетою затруднит подделку и сбыт фальшивых денег. Далее Ферри рекомендует развитие учреждений народного кредита, увеличение жалованья чиновникам, как меру борьбы с подкупами, уменьшение часов работы для тех профессий, от исправного отправления которых зависит безопасность граждан (например, железнодорожная служба), улучшение путей сообщения, освещение улиц, наблюдение за постройкою домов, дешевые жилища для рабочих, развитие обществ самопомощи, страхование от несчастий, болезней, старости, развитие благотворительных учреждений, гражданская ответственность предпринимателей и пр.[62]. Политические уголовные заместители служат, по учению Ферри, лучшими средствами для борьбы с политическими преступлениями—заговорами, восстаниями, политическими убийствами и пр. Такими заместителями являются свобода убеждений, политические реформы, отвечающие народным желаниям и т. п. Автор ссылается на красноречивый пример Италии: в ней во время господства иностранцев ни эшафоты, ни каторжные работы не могли остановить политических посягательств, исчезнувших с установлением национальной независимости[63].

Научный прогресс, дающий новые средства для совершения преступлений—гипнотизм, электричество, динамит, новые яды и пр. приносит с собою новые средства борьбы с преступностью и при том более действительные, чем уголовная репрессия. Печать, фотографирование и антропометрическое измерение преступников, телеграф, микроскопические исследования—могучие союзники в борьбе против преступников. Так, пиратство, непобежденное жестокими наказаниями, исчезло с применением к движению по морям пара. Именные чеки, устранившие необходимость частых пересылок денег, помешали грабежам более, чем какое-либо наказание[64]. Говора о заместителях законодательных и административных, Ферри отмечает благоприятное влияние на движение преступности различных законов: так, доступность гражданских судов предупреждает преступления против общественного порядка, личности и собственности; закон, дозволяющий отыскание средств содержания с родителей на внебрачных детей, предупреждает детоубийства, совершаемые покинутыми матерями-девушками; упрощение законодательства ведет к уменьшению обманов, «т.к. вопреки метафизической и иронической презумпции, что незнание закона никого не извиняет, в действительности лес кодексов, законов, декретов, регламентов приводит к бесчисленным ошибкам, правонарушениям и проступкам». Далее, суды чести, признанные законами, могут помешать дуэлям. Обвинительная и устная форма процесса предотвращает ложные доносы и показания. Общества помощи освобожденным из мест заключения также полезны, но менее чем принято думать: предпочтительнее помогать рабочим, остающимся честными, несмотря на их бедность. Учреждения помощи матерям-девушкам, убежища для покинутых детей—могущественные средства борьбы с преступностью[65]. В области религии должны быть также приняты некоторые реформы, которые приведут к уменьшению преступности: запрещение публичных процессий будет иметь следствием уменьшение уличных беспорядков и стычек; уменьшение роскоши церковного убранства повлияет на уменьшение церковных краж, запрещение некоторых религиозных пелигримств уменьшит число преступлений против нравственности и сократит число оргий, происходящих во время этих пелигримств. Изменения в области семейного порядка и прежде всего облегчение разводов уменьшат преступления в семье, уменьшат супружеские измены и убийства; затруднение условий брака для некоторых лиц остановит наследственную передачу преступных наклонностей, Регламентация проституции имеет, по мнению Ферри, также благоприятное влияние на преступность[66].

В отношении воспитания народных масс автор проектирует отмену некоторых народных праздников, устройство здоровых развлечений, закрытие игорных домов, ограничение доступа на заседания суда, обращение большего внимания на физическое воспитание детей и пр.

Аналогичные мысли развивал Ферри и на уголовно антропологических конгрессах. Так, на втором конгрессе в Париже в 1889 г. он делал доклад об относительном значении индивидуальных, физических и социальных условий, определяющих преступление[67]. Каждое преступление является для докладчика результатом взаимодействия трех условий и невозможно дать общий ответ на вопрос об относительной силе действия каждого из трех факторов. Социальные и, особенно, экономические причины оказывают свое влияние преимущественно на воровство и менее на убийства и насилования, но несомненно, что некоторая часть убийств вызывается социальными причинами (игра, алкоголизм, общественное мнение и пр.); причинами этого же порядка часто объясняются насилования (особенно влиянием дурных жилищ). Но с другой стороны, не всякое воровство вызывается социальными причинами; в то время, как случайное простое воровство вызывается скорее всего социальными причинами, воровство с насилием, с убийствами является скорей всего продуктом личных особенностей преступника. В отличие от господствующего мнения социологической школы криминалист-антрополог Ферри не допускает возможности совершения преступления в силу одних социальных условий, без влияния антропологических факторов. Возражая Лакассаню, сравнивавшему преступника с микробом, развивающимся лишь в подходящей среде-обществе, Ферри говорит, что среда не в силах породить преступление, если нет микроба[68]. Этим микробом Ферри, в согласии с Ломброзо, считает ненормальности в физической и психической организации преступника; без такой ненормальности для него немыслим не только прирожденный и привычный, но даже и случайный преступник, a так как ненормальности являются результатом не только социальных условий, но и наследственности, то даже полное преобразование современных государств в социалистические общества приведет не к совершенному исчезновению преступности, a лишь к значительнейшему ее уменьшению[69]. Впрочем, в более поздней своей работе Ферри высказался несколько иначе и полагал, что в социалистическом строе случайные и привычные преступники, являющиеся продуктом социальной среды, должны необходимо исчезнуть[70]. Как Ломброзо уделяет в настоящее время общественной среде внимания более, чем ранее, так и Ферри склонен придавать ей, по-видимому, более значения, чем он признавал его в начале своей научной и политической деятельности, когда еще не принадлежал к социалистической партии, видным представителем которой теперь он является.

Третий виднейший сторонник уголовно - антропологической школы барон Гарофало (Garofalo) посвятил себя юридической стороне изучения новой школы, но и он не пренебрег изучением также и социальных факторов преступности, хотя и пришел в данном случае к решениям почти всегда прямо противоположным результатам изысканий криминалистов социологической школы.

Свой труд Гарофало назвал криминологией (La Criminologie)[71]. Это учебник уголовного права, где на ряду с юридическим изучением преступления и наказания в свете новой школы вошли также вопросы об особенностях преступника и о влиянии на преступность бедности, цивилизации, воспитания и пр.

Гарофало начинает изложение своей теории с выражения уверенности в преувеличенности мнения о тяжестях бедноты и особенно ее голодной нужды. Он не отрицает, что пролетарий более, чем кто либо другой подвергается опасности голода вследствие того, что все его существование зависит от поденного заработка, но полагает, что при современном состоянии нашей цивилизации почти все желающие находят работу кроме случаев кризисов и, если, по несчастию, они не находят ее, к ним всегда протягивается чья-нибудь благотворительная рука. Несомненно существует бедность, но, так как причина ее, по мнению Гарофало, почти всегда недостаток энергии, деятельности, то она сопровождается апатией и довольствуется тем, что влачит чисто животное существование. Огромная часть рабочего класса страдает не от голода, но скорее от невозможности доставить себе столько удовольствий, сколькими пользуются на его глазах более состоятельные классы. Жажда удовольствий это своего рода танталовская жажда, но испытывает ее не только пролетариат, a все: работающий за поденную плату считает себя бедняком перед хозяином, мелкий собственник перед большим, служащий перед начальником и т. д. Не особое экономическое положение приводит к преступлению, a совершенно особое психическое состояние, характеризующееся полным отсутствием или уменьшением чувства честности. Гарофало уверен, что преступления не могли бы исчезнуть даже в том строе, где совершенно не было бы бедных, «так как бесчестные люди не могут исчезнуть и раса лентяев и праздношатающихся не умрет никогда даже в фалангах Фуре».

Но главные возражения Гарофало против значения бедности как фактора преступности состоят в следующем. Пролетариат характеризуется полным отсутствием капитала, но такое экономическое состояние, если не считать случаев исключительной нужды в необходимом т. е. жилище, пище и отоплении, не представляет ничего ненормального для тех, кто привык к нему. Оно составляет затруднение только для тех, кто имеет желания и потребности, но не может удовлетворить их при помощи своего заработка. Но подобное экономическое затруднение может испытывать по аналогичным основаниям и класс капиталистов, если слово заработок мы заменим словом доход. Ничто не говорит нам, что это соотношение между желаниями и возможностью их удовлетворения более велико в низших классах. Наоборот, у богатого класса, знающего комфорт и роскошь, потребностей больше и оде разнообразнее, a потому здесь чаще должны быть случаи страдания, испытываемого от неудовлетворенных желаний. Отсюда автор делает вывод, что бедность не должна приводить к преступлению скорее богатства. Переходя от этих соображений к доказательствам, он признается, что у него нет прямых статистических данных, которые могли бы подтвердить правильность его выводов, и потому обращается к сложным выкладкам и на основании их пытается показать, что класс богатых дает столько же преступников, сколько и бедный.

Он берет отчет по уголовной статистике Италии за 1889 год и предполагает, что 72 кражи вооруженных или сопровождавшихся убийством, 485 краж с насилием и покушений на них и наконец 8444 квалифицированных воровства, (считая в этом же числе покушения на квалифицированные кражи и укрывательство похищенных вещей), а всего 9001 преступление совершены пролетариями. Этому числу он противопоставляет: 370 похищений, подкупов и взяточничеств чиновников, 1148 подделок монеты, бумаг, государственных облигаций, печатей и марок, подлогов в публичных актах и пр. 433 банкротства и торговых обмана, a всего 1951 преступление; это последнее число автор относит к преступности состоятельных классов, имеющих ту или другую собственность. Отношение этих двух цифр (9001:1951=100:83) показывает отношение преступности пролетариата и класса собственников. Но таково же, по мнению Гарофало, отношение числа пролетариев в Италии к числу собственников (86 бедных на сто жителей). Отсюда автор делает вывод, что пролетариат не дает большей преступности в сравнении с другими классами и что, следовательно, нищета, не является фактором преступности. Но отрицая за бедностью значение фактора преступности, Гарофало признал, что резкие общественные изменения—«les troubles anormaux»—производимые например, голодом, революцией, коммерческими кризисами и войною, могут привести к увеличению тяжкой преступности. Впрочем, и в данном случае Гарофало остается верным своей основной точке зрения, что только бесчестный становится преступником и полагает, что эти кризисы и перевороты лишь превращают один вид преступности в другой, делая из вора разбойника, из менее опасного преступника более опасного[72].

Не останавливаясь в настоящее время на критике теории Гарофало, мы лишь отмечаем тот факт, что и этот сторонник уголовно-антропологической школы не прошел молчанием вопроса о влиянии общественной среды как фактора преступности и в некоторых случаях даже признал за нею второстепенное значение.

В том же 1885 году, когда вышло первое издание Criminologia Гарофало, состоялся первый международный конгресс по уголовной антропологии, в программу которого был включен, между прочим, вопрос о влиянии на преступность Италии экономических условий[73]. Докладчик по этому вопросу, сторонник уголовно-антропологической школы, Rossi признал влиянии экономических и термометрических условий. Взяв для исследования период с 1875 г. но 1883 г. он нашел, что:

1. Число преступлений и проступков против собственности (отсюда были выделены квалифицированные кражи и вооруженные нападения) находится в зависимости от метереологических изменений и колебаний цен на съестные припасы. Максимум этих преступлений выпал на 1880 год, когда цена хлеба была очень высокая, a зима стояла холодная. В 1877 году, несмотря на повышение цен хлеба преступления против собственности увеличились не особенно сильно, благодаря мягкой зиме; с 1880 г. но 1883 г. цена зерна падала, зимняя температура оставалась довольно высокая и потому преступность непрерывно и значительно понижалась.

2. Такая же зависимость, но с еще большею правильностью устанавливается и между числом квалифицированных краж с одной стороны и ценою хлеба и температурою с другой: в период с 1875 г. по 1883 г. за исключением лишь двух лет (1877 и 1879 г.г.) каждое понижение зимней температуры вызывало увеличение числа квалифицированных краж и, наоборот, повышение температуры приводило к уменьшению этих преступлений. То же самое было констатировано докладчиком и относительно хлебных цен: высокие цены в 1880 г. при низкой температуре дали максимум преступлений рассматриваемой категории.

3. Преступления против личности находятся в обратном отношении с ценами на хлеб[74].

4. Преступления против нравственности Rossi ставит в связь с изменениями температуры.

5. Цена на вина находится в обратном отношении с числом беспорядков, насилий и оскорблений нанесенных полицейским агентам[75].

Таким образом рассмотрение трудов Ломброзо, Ферри, Гарофало и Росси приводит нас к необходимости признать неправильными упреки делаемые сторонникам уголовно-антропологической школы в игнорировании ею изучения социальных факторов преступности[76]. С первых же дней своего появления она уделяла им свое внимание, но так как она уделяла его несравненно больше антропологическому изучению преступника и при этом признала, что решающее значение в развитии преступности имеют антропологические особенности, то отсюда, вероятно, и получило свое распространение указанное выше ошибочное мнение. Разногласия, возникшие между криминалистами по вопросу о значении различных факторов с одной стороны, а с другой пренебрежительное отношение антропологов к юридическому изучению преступного деяния, привели к страстной борьбе в области науки уголовного права и к образованию той новой социологической школы уголовного нрава, которая поставила своею главною задачею исследование социальных причин преступности.



[1] Часть этой главы пашей работы была напечатана нами в «Научном Слове» № 1 за 1904 г.

[2] Marche de la criminalite en France 1825—1880 (Revue Scientif. 1881 № 22).

[3] Prins: Science penale et droit positif. 1899 стр. 20.

[4] Congres Internat, d'antrop. crimin. Compte rendu de la V session tonu a Amsterdam 9—14 sept. 1901. Hector Denis: «Le socialisme et les causes economiques et sociales du crime».

[5] De optimo Reipublicae statu, deque nova Insula Utopia. Van Kan в историческом введении к своей работе «Les causes economiques de la criminalite, Paris. 1903» приводит выдержки o зависимости преступности от бедности, взятые им из произведений Платона, Аристотеля, Горация и др. древних писателей, a также из трудов отцов церкви, но эти отдельные и короткие фразы (на 20 страницах более чем из 50 писателей) не являются характерными для названных авторов, a потому мы и не считаем нужным заходить так далеко, как это сделал Van Kan.

[6] Si quidem cum pessime sinitis educari et mores paulatim ab teneris annis corrumpi, puniendos videlicet turn demum, cum ea flagitia viri dessignent, quorum spem de se perpetuam a pueritia usque praebuerant: quid aliud quaeso quam facitis fures et eidem pleotitis. Thomas Morus «Utopia», herausgeben von Michels u. Ziegler. 1895, 21 стр.

[7] Сам Морус однако оставил это наказание в своей Утопии за некоторые из преступлений, например, за повторное прелюбодеяние, за незаконные сходки. Главное место в его карательной системе занимает уголовное рабство: преступники получают все необходимое для жизни: они работают на общество и им содержатся. В некоторых случаях они работают и на частных лиц за плату меньшую обычной заработной платы; они отрабатывают стоимость данного им платья, всего их содержания; часть их заработка идет в государственную казну. На рабов возложена между прочим обязанность по убою скота; труд мясников запрещен гражданам Утопии из опасения, что пролитие крови животных убьет в них чувство сострадания и разовьет опасную грубость нравов. T. Morus. Deutsch von H. Kothe. 27—29, 76 s. s.

[8] См. Вечная Утoпия A. Кирхенгейма. Спб. 1901 г., 71—86 стр.

[9] Jean Meslier «Le testament» Amsterdam 1864, I—III v. v.

[10] Ibid. II т. 215 стр.

[11] Ibid. II т. 208.

[12] Mantesquieu: Esprit des lois 1748. Oсuvres completes de Montesquien. Paris, 1892, l v. 382 p. cm. M. П. Чубинского «Очерки угол. политики» стр. 236 — 246. В этом труде проф. Чубинского — много ценного материала по интересующему нас вопросу о факторах преступности.

[13] А. С. Алексеев: Политическая доктрина Ж. Ж. Руссо в ее отношении к учению Монтескье о равновесии властей и в освещении одного из ее новейших истолкователей. Вест. Права 1905 г. № 2, 58 стр. С.м. Руссо. Du Contrat social 1760. A. C. Алексеева. Этюды o Pycco. I — II г. Mосква 1887 г., особенно т. II 73 — 85 стр.

[14] Beccaria: Dei delitti e delle pene 1764, рус. перевод С. Зарудного: Беккария о преступлениях и наказаниях и русское законодательство. Спб. 1879. Подробно у М. П. Чубинского ук. соч. 254—269 стр.

[15] Зарудный, стр. 119.

[16] Там же 139.

[17] Там же 140.

[18] См. Чубинский: ук. соч. стр. 340 — 345. Bentham: Traites de legislation civile et penale, 1802. Theorie des peines et recompenses, 1811.

[19] Bibliotheque philosophique du legislateur, du politique, du jurisconsulte. Berlin MDCCLXXXII. В VI кв. напечатана работа Brissot de Warville: Moyens de prevenire les crimes en France, в IX І. перевод выдержек из Утопии Т. Моруса по вопросам о борьбе с преступностью, в VII т.--работа Petion o средствах предупреждения детоубийства. Из перечня этих работ уже можно видеть какое большое значение придавал издатель Віbl. philos. вопросам о предупреждении преступлений.

[20] Brissot ,de Warville «Sur le droit de propriete et sur le vol» (Bibl. philos. 1782. VI v. 334 p.).

[21] Ibid 338 p.

[22] Theorie des lois criminelles. Neuchatel MDCCLXXXI, 1 — 2 v. v. В этой работе автор задался целью написать план кодекса, годного для всех народов и полагал достаточным для достижения этой цели следовать тому, что диктует разум: «pour attendre ce but c'est la raison seule quil faut ecouter» 11 p. Многие из выводов автора, бывшие парадоксальными для его времени, остаются такими и для наших дней, но некоторые из его положений вошли в современные кодексы (например исключение из числа преступлений скотоложства и адюльтера).

[23] Anton Menger: Le droit au produit integral du travail (traduction Paris. 1900) p. 58. Работа Godvin'a: Enquiri concerning political justice London. 1796.

[24] Полное заглавие: Plan de legislation criminelle, ouvrage dans lequel on traite des delits et des peines, de la force des preuves et des presomptions, et de la maniere d'aquerir ces preuves et ces presomptions durant l'instriction de la procedure de maniere a ne blesser ni la justice, ni la liberte, et ä, concilier la douceur avec la certitude des chätiments et l'humanite avec la sürete de la societe civille par M. Marat. Paris 1790.

См. также Günther: Jan Paul Marat, der «Ami du peuple» als Kriminalist (Gerichtsaall 1902, 61 B. 161—252 s.s. u. 321—388 s.s.). Из предисловия к работе Марата видно, что она была представлена автором в 1778 г. одному Швейцарскому обществу, пожелавшему иметь план уголовного кодекса; издана впервые в Nenchatel в 1780 г. см. Thonissen Melanges d'histoire de droit et de l'economie politique. Louvain. 1873: «Marat jurisconsulte».

[25] Suis je coupable? je l'ignore; mais ce que je n'ignore рал c'cst que je n'ai rien fait que je n'ai du faire. Le soin de sa propre conservatlon est le premier des devoirs de l’homme... qui vole pour vivre, tant qu'il ne peut faire autrement, ne fäit qu'user de ses droits. Vous m'imputer d'avoir trouble l'ordre de la societe. He, que m'importe cet ordre pretendu qui toujours me fut si funeste (19).

[26] Ibid. 65 p.

[27] Examen impartial des nouvelles vues de M. K. Owen et de ses etablissements etc. par Macnab. Paris 1821.

[28] Гобсон: Проблемы бедности и безработицы. Перев. Зака и Франка. Спб. 1900 г. 164 стр.

[29] Macnab., op. cit., 77—78

[30] «Ралахаинский эксперимент», статья С. Булгакова в «Мире Бож.» 1900 г. № 2, стр. 218—233.

[31] Ibid., 229 стр.

[32] Ibid., 232 стр.

[33] «Doctrine de Saint-Simon». Exposition premiere, annee 1829. Secondo Edition. Paris, 1830.

[34] Sebastien Charlety «Histoire de saintisimontsmo» (1825—1864), 1896, 69 p.

[35] «Doctrino du Saint-Simon». Exposition, p. 309, 314.

[36] Ibid., 316 p.

[37] Seb. Charlety, ук. соч., стр. 70.

[38] Сh. Fourier. «Oeuvres completes». 2 edit. Paris, 1841.

Pellarin: Fourier, sa vie et sa theorie 4 edit. 1850.

[39] Victor Considerant: «Exposition abregee du systöme phalansterien de Fourier». 3 edit. Paris, 1845. 27—28 pp.

[40] Ha этой же заглавной странице мы читаем: «главное право — жить; главная обязанность—трудиться. Равенство. Свобода. Избирательное начало и проч.».

[41] Cabet: «Voyage en Icariе». 1845, preface, II.

[42] Кабэ приводит образчик приговора икарийского суда. Этот приговор выявляет взгляды автора на недостатки современного ему судопроизводства и не лишен интереса. Мы приводим его. «Докладчик цензурного комитета (Comite de censure) докладывает, что T., уже раз осужденный собранием за проступок, в котором он сознался и о котором донес Д., обвинил последнего в его отсутствие в том, что он донес на него по злости. Такое обвинение было бы позорно для Д., если было бы справедливо. Но собрание может припомнить поведение Д., никто не обвинял его тогда в донесении по злости, и потому обвинение T кажется ложным и клеветническим». Докладчик вызывает затем обвинителя и свидетелей, и они подтверждают обвинение. Обвиняемый признается в клевете и высказывает свое сожаление. Многие присутствующие принимают участие в защите обвиняемого, не оправдывая его, однако, вполне. По окончании прений председатель ставит вопрос о виновности Т. в клевете, и собрание отвечает единогласно «да» и большинство голосов признает наличность смягчающих вину обстоятельств. Докладчик и два члена комитета определяют в виде наказания публикацию отчета о заседании суда в газете без упоминания фамилии. Это предложение и принято собранием» (стр. 132—133).

Кабэ удалось привести свои утопические мечтания в действительность и основать колонию в Техасе, a потом в Иллинойсе, но они вполне разрушились еще при его жизни и «от всего этого обширного идейного замысла осталось в настоящее время не более какой-нибудь дюжины домиков,—небольшая деревенька Икария в штате Иова (Кирхенгейм ук. соч.262 стр.).

[43] Prondhon: De la justice dans la Revolution et dans l'Eglise. О Прудоне см. Чубинский: Очерки угол. полит. 451 — 452 стр., van Kau.: lуs causes econ. 213—215.

[44] Работы: Ducpetiaux: l) De la peine de mort. Brux. 1827; 2) De la justice de rapression et particulierement de l’inutilite et des effets pernicieux de la peine de mort 1827; 3) De moyens de soulager et de prevenir l'indigence et d'eteindre la mendicite 1832; 4) Rapport sur l'etat des prisons en Belgique 1833; 5) Statistique de la peine de mort en Belgique, en France, en Angleterre 1833; 6) Compte de l'administration de la justice crim. en Belg. 1831— 34—36; 6) Des progres et de l'etat actuel de la reforme penitantiaire et des institutions preventives aux Etats Unis, en France, en Suissu, en Angleterre et en Belgique 1837; 7) Le pauperisme dans les deux Flandres 1850 и др.

[45] Указ. соч. стр. 38.

[46] Ducpetiaux: les moyons de soulager et de prevenir 1'іndigence p. 29-30.

[47] Quetlet: Recherches statistiques sur le royaume des Pays Bas. Bruxelles 1829.—Recherches sur le peuchant au crime (Memoires de l'Academie de Bruxelles t VII—1831 и отдельное издание 1833 г.)—Sur la possibilite de misurer l'inflnence des causes qui modificent les elements sociaux, Brux. 1832.—-Sur l'homme et le developpement de ses facultes, ou essai de physique sociale. Brux. 1835 l-u edition Paris chez Bachelier (1-я часть переведена на русский язык: Человек и развитие его способностей или опыт общественной физики. О.И. Баксга СПБ. 1865 г.).

[48] Кетле: Человек и развитие его способностей Спб. 1865 г. 7—8 стр.

[49] Je nomme «peuchant au crime» la probabilite plus ou moins grande de commetre im crime (Quetelet: Phisique sociale 1869).

[50] Ibid 278 p. II v.

[51] Guerry: Essai surla statistique morale de la France 1833. A. M. Guerry: Statistique morale de l'Angleterre comparee avec la statistique morale de la France d'aprеs les comptеs de l'administratioin de la justice criminelle en Angleterre et en France etc. Paris. 1864.

[52] Romagnosi: Genosi del diritto penale. Firenze. Quinta edizione 1834 §1021.

[53] Fayet: sur le progres de la criminalite en France, Jour. des economistes 1846 janvier.

Guillard Elements de statistique humaine Paris 1855.

Corne: Essai sur la criminalite, sur ses causes, sur les moyens d'yremedier (Jour des Econ. 1868).

Wappaus: Allgemeine Bevölkerungsstatistik, Leipsig 1859—1861.

Valenüni. Das Verbrechertum im Preusischen Staate. Leipsig 1869.

Oettingen: Die Moralstatistik u. Die christliche Sittenlehre, Erlangen 1874.

Mayr: Die Gesetzmässigkeit in Gesellschaftsleben München 1877.

Fuld: Einfluss der Lebensmittelpreise auf die Bewegung der strafbaren Handlungen. 1881.

Starke: Verbrechen und Verbrecher in Preussen 1856—1878. Ber. 1884.

Wagner: Die gesetsmässigkеit in den scheinbar willkührlichen menschlichen Handlungen 1864.

Неклюдов: Уголовно-статист. этюды Спб. 1865.

Van Kan, О. C., VIII chap-, 373—443 pp. подробно останавливается на трудах статистиков.

[54] Fornasari di Verce: La criminalita e le vicende economiche d'Italia. Torino 1894 p. V.

[55] «On n'ecrit pas des ouvrages pour demontrer que le soleil nous eclaire» говорил тогда Лом6розо, указывая на несомненное влияние общественной среды (318 p. Actos du 2-mе congrеs Int. d'anthr. crim, Paris, 1890).

[56] C. Lombroso: L'uomo delinquente in rapporlo all' antropologia, gurisprudenza e alle discipline carcerarie. Koma 1878—252, 257, 260 pp.

[57] C. Lombroso: L' Uomo delinquente in rapporto all' antropologia, alla gurisprudenza ed alla psichiatria. Quinta edizione, Volume terzo, Torino, 1897. Есть немецкое издание: Hans Kurella und Jenitsch: die Ursachen u. Bekampfung des Verbrehens. Berl. 1902. Часть 3-го тома переведена на русский язык: «Преступление» перев. Гордона СПБ. 1900.

[58] Archivio di Psich. i Scienze Penali 1880 «Dei sustitutivi penali». Annali di statistica Eoma 1881 Serie 2, vol. 21, также в Biblioteca Anti-giuridica -serie l vol. XXXI, Ferri: Studi sulla criminalita ed altri saggi. Torino. 1901, 17—60 p.p: Studi sulla criminalita in Francia dal 1826 al 1878.

[59] Studi sulla criminalita p. 35.

[60] «Cio serve di risposta... a quelli ehe in Italia ed in Francia rimproverarano alla scuola criminale positiva di preocuperarsi esculisivamente dei fattori antropologici del delitto, transcurandole le cause sociali» (ibid. 19 p. nota).

[61] Первое издание 1881 г.—Bologna (150 стр.) и второе 1884 г. под заглавием «Nuovi orizzonti di diritto e della procedura penale», третье на франц. яз. 1893 г. — La sociologie criminelle. В 1900 г. •—четвертое итальянское издание: Sociologia criminale. Torino (1000 стр.).

()б уголовно-антропологической теории Ферри см. Вульферт: Антрополого-позитивная школа уголовного права в Италии. 1 вып. 1887, 152—370 стр.

[62] Fеrri. Sociologia criminale 1900 г. 394—462 p.p.

[63] Ibid 426 p.

[64] Ibid 430 p.

[65] Ibid 430—436 p.

[66] Ibid 437-445 p.

[67] Ferri: Sur la valeur relative des conditions individuelles, phisiques et sociales qui determinent le crime. Actes du 2 congres Internat, d'antliroр. crimin. p.p. 42—48.

[68] «De sorte que, microbe et bouillin, cöte biologique et cöte sociale, sorit les deux aspects fondamentaux de la criminalite, et completent, comme. je le disais, les donnees essentielles de l'anthr. criminelle» (ibid. 174).

[69] Actes de 1-er Congres Int. d'anthr. crim. p. 171.

О преступности в социалистическом строе см. Ferri: socialisme et science positive Paris 1896, 195—200 p. итальян. изд. 1894 г. p.p. 40—42, также Ferri: Socialismo e Criminalita Torino 1883. A. Menger: Letat Socialiste. Paris. 1904, 208—216 p. Rostand: Criminalite et .Socialisme Paris. Colajanni: Socialismo e criminalita. Rivista Popolare di politica, lettere e scienze sociali № l, 2, 4 — 904. De Felice: Principii di Social. crim. 1902, Socialismo e la delinquеnza (124—137).

[70] Neue Zeit XIV, 355 s, Ferri: Kriminalle Antliropologie und Socialismus. Rosenfeld приписывал это развитие научных взглядов Ферри влиянию на него соуиологической школы (Rosenfeld: Die dritte Schule Mitt. d. kr. Ver. 1894).

[71] Garofalo, baron: La criminologie. Paris. 1895. Первое итальянское издание 1885 года: La Criminologia. О Гарофаго см. Вульферт: Антрополого-позитивная школа угол. права в Италии, вып. I, 1887, 371—500 стр.

[72] Garofalo: La Criminologie. 1895, 171—193 p.p.

[73] De l'influence des conditions meteoriques et economiques surla criminalite en Italie (Actes de premier congres international d'anthropologie criminelle. Romе, novеmbre 1885. 295—301 p.p.).

[74] Rossi затрудняется объяснить причину этого обратного влияния и высказывает два предположения: «peut - etre les .variations des prix du ble sont elles eu connexite avec celles du prix du vin; peut - etre une nourriture plus substantielle en gtngre-t-elle les rixes». Op. c. 229 p.

[75] Этот последний вывод Rossi относится лишь к Риму.

[76] См. защиту этого же положения у Д. А. Дриля. Actes du III, Congr. Inter. d'anthr. crim. 1893, 37—40, 344 p.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19