www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Очерк истории смертной казни в России. Речь, читанная на годичном акте Императорского Казанского университета ордин. проф. Н. П. Загоскиным. // Известия и ученые записки Казанского Университета – 1892 г. - №1. //Allpravo.ru – 2004г.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
Период первый. Эпоха господства частного воззрения на преступление и наказание и постепенного перехода к воззрению государственному

История застает восточнославянские племена, вошедшие впоследствии в состав русской народности, живущими в условиях быта, характеризующихся племенною обособленностью и господством частных, индивидуальных начал. Этот индивидуализм проникает собою взаимные отношения отдельных племен между собою, обуславливая их партикуляризм; он с полною силою сказывается и во взаимных отношениях отдельных общественных союзов, в пределах одного и того же племени. Этот партикуляризм жизни, эта рознь – уже очень рано обратили на себя внимание народов, приходивших в соприкосновение с древнейшими предками нашими; этот партикуляризм был подмечен и древнейшим русским историческим памятником – Начальною летописью. «Живяху кождо с своим родом и на своих местах, владеюще кождо родом своим»; «не бе в них правды, и втса род на род, быша в них усобицы и воевати почаша сами на ся» - так характеризует летопись условия быта наших далеких предков, выход из которых был найден в учреждении общей княжеской власти. Этот последний факт кладет основание русской государственности им открывается начало дальнейшего и многовекового исторического процесса, сводящегося к постепенному вытеснению из жизни начал частных, с заменою их началами государственными.

Начальная летопись оставила нам указания и на те нормы права, которыми регулировали предки наши жизнь свою в эпоху образования русской государственности. Это - обычаи, законы предков, предания: «имяху бо обычаи свои, и закон, отец своих и предания, кождо свой нрав», свидетельствует летописец. Здесь мы имеем дело с тем же обычным правом, с теми же «законами векожизненных богов» и преданиями отцов и дедов, которые лежали в основе правового быта и других славянских народностей и корни которых уходят в глубину тех отдаленных времен, когда славяне жили еще на своей первоначальной родине, когда еще не «разидеся словенский язык». Весьма естественно, что отдельные славянские племена, образовавшие с течением времени русскую народность, не могли сохранить в полной неприкосновенности древнейшее обычное право свое. Оставаясь неприкосновенным в основах своих, коренящихся в общем для всего славянства правосознании, вынесенным еще из первоначальной родины, это обычное право должно было модифицироваться, принимать черты партикуляризма на новых местах поселения, сообразно с различием условий жизни, в которые были поставлены здесь отдельные племена.

К числу таких основ правосознания, общих всем восточно-славянским племенам, которые застает история на территории будущего русского государства, относится частное воззрение на преступление и наказание и, как ближайшее следствие его, широко поставленный институт кровавой мести. Мы уже знаем, что этот институт присущ всем народам, стоящим на известной степени развития своей культуры и своего правового быта. Кровавая месть – это право мстить за «обиду», к понятию которой сводится в эту пору жизни уголовное правонарушение. В преступлениях против жизни, за убийство, мстят ближайшие родственники убитого, воздавая убийце кровью за кровь; за нанесение ран или увечья мстит сам потерпевший, если в состоянии лично разведаться с обидчиком, - в противном случае долг мести переходит на его сыновей. Институт кровавой мести был в известную пору жизни присущ правовому быту всех народов славянского корня, являясь у них актом не только правовым, но и религиозным. «Освяти душу убитого» - говорили древние сербы, желая выразить понятие кровавой мести за убитого. Характер религиозного долга носила кровавая месть у чехов и моравов; по свидетельству византийского императора Маврикия, у славян считалось благочестивым делом мстить за обиду даже гостя-иноземца[1]; у черногородцев, дольше всех остальных славянских народов сохранивших древние черты национальности, воззрение на правомерность мести еще до сих пор живет в народном сознании.

Институт кровавой мести пережил у наших предков образование государства и княжеская власть почти целых два века не касается этого исконного правового начала. Насколько глубоко коренился этот институт в правосознании древних руссов и насколько дорожили они его неприкосновенностью – это видно уже из того, что наши древнейшие предки не поступались правом кровавой мести даже в своих международных отношениях. Кровавая месть с полною силою и с характером совершенной правомерности фигурирует в договорах руссов с греками, заключенных при великих князьях Олеге (912 г.) и Игоре (945 г.) «Если Русин убьет христианина (т.е. грека) или христианин убьет Русина, - читаем в договоре Игоря с греками, - пусть убийца будет задержан ближними убитого и да убьют они его». Сила русского правового сознания оказывается в данном случае настолько грубою, что руссы не поступаются ею даже перед греками; если мы раскроем византийские уголовные законы, то найдем, что они грозят убийце смертною казнью: ясно, что определения договоров относительно убийства зиждутся на почве правового сознания древних предков наших.

Кровавая местность пользуется на Руси широким применением и в первой половине XI-го века, даже после того, как русская земля просветилась светом христианской религии, дух и учение которой коренным образом противоречили этому институту старого языческого права; она пользуется официальным признанием в так называемой Краткой Русской Правде – памятнике права, несомненно приурочивающему к законодательной деятельности великого князя Ярослава I Владимировича: «Если убьет человек человека, - установляет Краткая Русская Правда, санкционируя исконное положение славянского обычного права, - то пусть мстит брат за брата, сын за отца, отец за сына, племянник за дядю и тетку».

В древнейшую пору правового быта кровавая месть является неограниченною, будучи не простым только императивом правового сознания, но и актом религиозным, необходимым для «освящения» души убитого, для доставления ей мира в замогильной жизни. Вряд ли был ограничен и самый круг мстителей: мстителем за убитого выступают его «ближние», «близкие», «свои», - будут ли это его дети, боковые родственники, друзья, даже соседи; император Маврикий свидетельствует, что у славян соседи мстил лицу, нарушившему долг гостеприимства по отношению к чужеземцу. От права мести не устранялись, по-видимому, даже женщины; на эту мысль наводят летописные сказания о великой княгине Ольге, жестоко отомстившей убийцам мужа своего, и о Рогнеде, хотевшей мстить в. к. Владимиру за смерть отца и братьев.

С возникновением более устойчивых основ общественности и с появлением власти, объединившей интересы отдельных общественных союзов, а, главным образом – под воздействием начал христианского учения, зарождается сознание в невозможности жить под режимом кровавой мести, вносящей неопределенность в общественные отношения и открывающей широкий путь к злоупотреблению этим, в высшей степени серьезным и опасным, правом. Появляются ограничения кровавой мести – на первое время чисто фактического характера: убийца считает возможным откупиться от мести, а мститель, с своей стороны, соглашается принять этот выкуп, даровав преступнику жизнь. Но и при этой мировой сделке во многих случаях считается необходимым, что бы убийца подвергся обряду символической мести («покора» у западных славян), при котором преступник, при торжественной обстановке, на коленях вручает мстителю орудие убийства, после чего тот, со словами: «Я тебя оживляю!» объявляет убийце примирение и отпускает его. Повторяясь все чаще и чаще, выкупы за убийство начинают примиряться с правовым сознанием народа, требовавшим непременной крови за кровь; случаи действительной мести становятся относительно редкими – и правовая жизнь вступает в ту стадию своего развития, которая называется эпохою ограниченной мести. На этой почве подготовляется окончательная отмена кровавой мести и переход ее в систему денежных пеней (вира, плата за убийство), обязательное внимание которых с преступников, соединенное с особым видом процесса (вирный процесс), уже принимает на себя общественная власть.

Ограничение права кровавой мести, по крайней мере по отношению к кругу лиц, имеющих право выступать в качестве законных мстителей, совершилось на Руси едва ли не на глазах истории. Договоры руссов с греками еще не определяют тесного круга мстителей: «Да держим будет убийца ближними убитого и да убьют они его», - определяется в договоре 945-го года. Но уже в Краткой Русской Правде, время дачи которой Ярославом новгородцам приурочивается к 1016-1019 г.г., этот не определительный круг мстителей ограничивается тесными рамками: он не может простираться далее третьей степени родства, за пределами которой уже нет законного права мести, обращающейся теперь в самосуд, разбой, в самостоятельное преступление. Мы вполне присоединяемся к мнению тех комментаторов, которые видят в этом определении Правды в. к. Ярослава указание на законодательное ограничение права кровавой мести, подготовившие совершенную отмену ее при сыновьях этого великого князя. Но чем же искупляет убийца вину свою в том случае, если на лице не окажется законного мстителя? С него взимается в этом случае денежная пеня в размере 40 гривен: «Если не будет мстителя,– узаконяет в.к. Ярослав, – то взять с преступника сорок гривен.

Здесь мы имеем дело с «вирой», платой за убийство, выступающей в качестве замены кровавой мести. Дальнейшее развитие определений о вирах выступает уже в Правде сыновей Ярослава.

Окончательная отмена кровавой мести совершена сыновьями в.к Ярослава при обстоятельствах, в достаточной степени общеизвестных: эта отмена кровавой мести была решена на междукняжеском съезде князей, при участии старших дружинников их. По смерти Ярослава, – свидетельствует сама Правда,–съехались сыновья его Изяслав, Святослав, Всеволод и мужи их, и, отменив «убиение за голову», постановили заменить его денежными выкупами, которые и установлены в двух размерах, в 80 и 40 гривен, смотря по общественному положению убитого. Так, законодательным путем, совершилась на Руси, в начале второй половины XI-го века, окончательная отмена исконного права кровавой мести.

Если мы остановились с некоторою подробностью на вопросе о кровавой мести, то это было сделано в видах ограничения понятия ее от понятия смертной казни, с которым она легко может быть смешана. Между тем, между обоими понятиями нет никаких точек соприкосновения, кроме факта лишения и в том и другом случае преступника жизни. В основе кровавой мести лежит начало частного возмездия; в основе смертной казни лежит требование публичного возмездия; вызываемое предполагаемыми интересами государственной безопасности и стремлением восстановить общественный мир, нарушенный злою волею преступника. При кровавой мести преследование преступления – дело частное; при смертной казни оно является делом публичным, государственным. Кровавая месть допускает, в силу этого, возможность примирения, мировой сделки мстителя с преступником; в смертной казни такого не может, но может совершиться лишь помилование преступника самою, преследующею его, общественною властью.

Это отличие кровавой мести от смертной казни вполне сознавалось и древним правовым бытом нашим. Санкционируя кровавую месть, древние памятники нашего светского права не знают смертной казни и отрицают ее до самого конца XVI-го века. Поэтому Правда сыновей Ярослава, отменив кровавую месть, переходит от нее не к смертной казни, как этого можно было бы ожидать, но к установлению «вирь», т. е. Денежных пеней, которые поступают в пользу князя, - следовательно носят в себе зачаток наказания публичного, - и которые весьма последовательно ограничиваются от «головщины», в смысле пени поступающей в пользу ближних убитого и заменяющей собою отнятое право мести. Поэтому то и первое духовенство наше, убеждая в. к. Владимира казнить смертью разбойников, внушая ему, что он «от Бога поставлен на казньзлым» и стремясь привить к русской правовой жизни светские узаконения Византийской империи, исполненные санкциями смертной казни и других устрашительных кар – в то же время протестует против кровавой мести, как возмездия, несогласного с идеалами христианской жизни.

Мы выше сказали, что памятники русского светского права чуждались смертной казни и не знали ее вплоть до конца XVI-го века. Ни договоры руссов с греками, ни церковные уставы первых христианских князей, ни Русская Правда, явившаяся отражением тех норм права, которыми регулировали предки наши свою правовую жизнь в течении первого периода русской исторической жизни – не санкционируют этого, совершенно несвойственного основам русского правосознания, вида уголовной кары. До нас дошли любопытные свидетельства о практическом применении вирной системы Русской Правды не только во внутренней жизни русского народа, но даже и в международных отношениях. Эти свидетельства почерпаются из договоров с немецкими ганзейскими городами, заключенными Новгородом – в 1195-м и 1270-м годах, и Смоленском – в 12299-м году. Эти договоры, определяющие, между прочим, те нормы суда, на основании которых должны были караться уголовные нарушения, совершаемые немцами и русскими при их взаимных торговых соотношениях, совершенно отрицают смертную казнь в тех случаях, в которых она назначалась по законам немецким. Русские не поступаются, таким образом, своим национальным правом, своею «пошлиною», даже перед немецким ганзейским союзом и заставляют немецкие города подчиниться своему правосознанию, безусловно отвергающему смертную казнь. Обращаясь к уголовным определениям всех трех упомянутых нами выше договоров, мы находим, что они назначают за преступление убийства денежную пеню двоякого размера – нормальную и двойную (10 гривен или 10 марок серебра и 20 гривен или 20 марок серебра)[2], т. е. Всецело держатся на почве Русской Правды; если же мы обратимся к так называемой Новгородской Скре, - содержащей в себе отечественные законы, по которым немцы судились между собою в Новгороде, - то найдем, что здесь за убийство определяется смертная казнь через отсечение головы[3].

Только в самом конце XVI-го века впервые санкционируется смертная казнь русским светским законодательством, - именно в Уставной грамоте, данной в 1398-м году великим князем Василием Дмитриевичем вновь присоединенной к Москве Двинской земле. Таким образом оказывается, что первый случай санкции смертной казни светским законодательством приурочивается к начальной поре Московского периода развития русской исторической жизни. В Двинской уставной грамоте смертная казнь назначается лишь в одном случае – за кражу совершенную в третий раз; за первую кражу определяется денежная пеня («продажа») в размере суммы поличного, за вторую кражу усиленная денежная пеня («продадут его не жалея»), за третью кражу – виселица, причем за всякую кражу вор пятнается.

Но возвратимся к удельно-вечевому периоду русской исторической жизни. Памятники русского светского права этого периода не санкционируют, как мы это видели, смертной казни. Было бы, однако, слишком опрометчиво выводить отсюда исключение, будто смертная казнь вовсе не имела у нас в этом периоде применения. Напротив, уже очень рано возникла почва, на которой совершается постепенное внедрение чисто-уголовных, личных, наказаний, а в числе их и смертной казни, в систему действовавшего в Древней Руси права. Этою почвою явилось византийское влияние, начинающее воздействовать на русскую жизнь и на русское право после принятия предками нашими христианства, - влияние, которое, быть может, еще далеко не вполне оценено русскою наукою.

Введение на Руси христианства глубоко отразилось на всех без исключения сторонах жизни русского народа; оно не осталось без воздействия и на правовую жизнь его. Это вполне понятно. Христианское духовенство сразу же столкнулось у нас с складом жизни, который оказался в совершенном разладе не только с высокими идеалами христианства, но и с теми традициями византизма, на которых было воспитано это духовенство. Поэтому, явившись к нам после крещения Руси, византийское духовенство, а затем и русское духовенство, воспитанное в идеалах византизма, уже на первых порах увидело необходимость введения в русскую жизнь новых начал и вытеснения из нее языческих начал, не мирившихся с духом новой веры и с традициями византизма. Это духовенство не могло не обратить своего внимания на правовой строй жизни русского народа и на его правосознание, которое должно было казаться ему варварским: в сфере уголовного права, например, оно встретило господство частного воззрения на преступление и наказание, начало кровавой мести, судебные поединки, широко поставленную систему денежных пеней, - «продаж», - за уголовные правонарушения; оно не увидело здесь и намека на ту твердо и сурово поставленную лествицу уголовных кар, которая существовала в праве византийском и на верхних ступенях которой бесстрастно фигурировала смертная казнь и ряд членовредительных и телесных наказаний. Ко всему этому следует добавить, что христианство породило у нас обширную систему отношений гражданского характера и целый ряд уголовных правонарушений, которые или вовсе не были известны русской жизни в языческую пору ее развития, или же должны были обсуждаться отныне с совершенно новой точки зрения. Сюда относятся, например, отношения прав брачного и семейственного, со всеми правонарушениями из них проистекающими; право наследственное; далее обширный круг преступлений против веры, нравственности, чести и целомудрия женщин; некоторые преступления даже общего характера, - например квалифицированные преступления против жизни, чести, права собственности и т. п.

Древнее духовенство наше с самого начала приняло на себя миссию проведения в русскую жизнь не только начал христианской религии, но и начал римско-византийского права. Эта задача оказалась тем более облегченною, сто христианское духовенство сразу заняло у нас выдающееся государственное положение и что весьма многие отношения, которые предстояло ему регулировать не Руси, ведались духовной властью и в Византии, откуда принесен был к нам свет новой веры. На этой то почве и начинается в высшей степени любопытное историческое явление, известное под названием влияния византизма на древнюю русскую жизнь, вообще, и на древнее русское право в частности. Это историческое явление не обошлось без борьбы, - борьбы упорной, борьбы многовековой. Народная жизнь консервативна и не легко поддается ломке. Византизму довелось выдержать продолжительную борьбу с древнейшими основами русской жизни, - и религиозными, и государственными, и общественными, и правовыми, - и в этой продолжительной борьбе лишь медленно, шаг за шагом, удается византизму одерживать верх над дохристианскими началами жизни. Эта борьба оставляет глубокий след в истории русского народа; она продолжает собою дуализм, вполне ясные признаки которого встречаем мы еще в XVI и XVII веках и отдаленные отблески которого могут быть до известной степени наблюдаемы даже и в современной жизни наших народных масс.

Из всего сказанного выше не трудно убедиться в том, что уже с первых времен появления христианства на Руси, в руках русской церкви должна была оказаться обширная компетенция и широкий круг юрисдикции по делам не только церковного, но и светского характера. Само собою разумеется, что необходимыми являлись те или другие нормы для регулирования всех этих дел и отношений. Древнее духовенство наше нашло средство удовлетворения этой необходимости в византийском сборнике церковно-гражданских законов, известном в Греции под названием Номоканона, а у нас, на Руси, обращавшемся в практике, в славянском переводе, под наименованием Кормчей книги, т. е. книги, которой суждено было играть роль кормчаго, путеводителя, в жизни молодой русской церкви. Довольно сложный вопрос о происхождении греческого Номоканона и о судьбах русской Кормчей книги не может войти в рамки настоящей беседы нашей. Ограничимся поэтому, в этом отношении, лишь несколькими замечаниями самого общего характера, которые мы считаем необходимыми для целей дальнейшего изложения интересующего нас вопроса. Под именем Номоканона известен был в Греции такого рода сборник, в котором изложены были церковные постановления – с одной стороны, и светские постановления византийских императоров – с другой стороны. Потребность в такого рода двойственном сборнике законов возникла в Византии вследствие того, что весьма нередко одно и тоже отношение правового характера получило здесь двоякое определение – и со стороны светской законодательной власти, и со стороны законодательной власти церковной. Потребность была удовлетворена еще в эпоху императора Юстиниана (VI век по Р. Х.) патриархом Иоанном Схоластиком, составившим древнейший греческий Номоканон, который и получил его имя; вслед за тем появился второй Номоканон, известный под названием «Номоканона в XIV-ти титулах неизвестного составителя», и, наконец в IX-м веке является третий Номоканон – патриарха Фотия, пользовавшийся в Византии особенною распространенностью и популярностью. Долго был в русской науке спорным вопрос о времени появления на Руси славянского перевода Номоканона, но вопрос этот был блистательно решен профессором А. С. Павловым на его исследовании «Первоначальный славяно-русский Номоканон». Профессор Павлов доказал целым рядом неотразимых доводов, сто славянский Номоканон появился на Руси уже вслед за крещением ее, вместе с другими священными и богослужебными книгами славяно-болгарского перевода. Этим то Номоканоном или Кормчею книгою, - как стали его называть у нас, - и воспользовалось древнее русское духовенство для регулирования как церковных отношений, так и тех отношений и вопросов светского права, которые поступали отныне в ведение церкви или же должны были обсуждаться с новой точки зрения. Номоканон или Кормчая книга явился тою именно почвою, на которой совершается процесс постепенного влияния, воздействия, римско-византийского права на русскую правовую жизнь и на русское право.

Мы имеем несомненные указания на то, что светские постановления уголовного характера, заключающиеся в Кормчей книге, применялись на Русине только церковным судом, но и судами гражданскими. Припомним известное летописное повествование о совете епископов Владимиру Святому относительно казни разбойников. «Умножились разбои, - говорили епископы великому князю; - почему ты не казнишь их?» - «Боюсь греха!» - таков ответ, влагаемый летописцем-аскетом в уста великого князя. Для нас представляется несомненным, что в данном случае мы имеем дело не с рекомендациею епископами исключительной меры в виду усиления разбоев, но с попыткою привить к русской жизни казнь разбойников, определенную Кормчею книгою, а казнь эта нам известна: «Разбиваяй и приседания творяй и убиваяй, на нем же месте ять будет, да востокнуть его на древо (т. е. повесят на дереве)», - определяет Кормчая книга (часть II, глава 49, грань 24)[4]. «Ты поставлен от бога на казнь злых, - убеждают епископы Владимира. – Тебе достоит казнить разбойников, но с испытом». Владимир отверг денежные пени, которыми карались по русскому праву разбойнику, и начал их казнить, - повествует летописец. Таким образом, византийский закон победил русский закон и получил практическое применение. Но эта победа продолжалась недолго: смертная казнь на этот раз не привилась к русской жизни и уже вскоре в. к. Владимир отменилотменил ее, возвратившись к прежней системе денежных пеней: «И живяше Владимер по устроенью отню и дедню». Здесь отсутствие смертной казни прямо называется «устроеньем», т. е. режимом, «отцовским и дедовским», который устоял перед попыткою византизма отменить его. Еще любопытнее рассказ о том же событии Степенной книги. Здесь летописец влагает в уста епископов совершенно ясный и категорический совет в. к. Владимиру «творящих разбои по правилам Градского закона[5] праведно судити… яко же повелено есть в божественных правилах, по градскому закону». Это летописное повествование дает нам рельефный образец тех средств, которыми старается древнее духовенство наше привить начала византизма к русскому правовому быту и той борьбы, которую приходилась выдерживать ему с устойчивостью этого последнего.

Богатая почва для применения у нас уголовных законоположений Кормчей книги подготовлена была, далее, духовенством в той совокупности определений церковного и светского характера, которая дошла до нас под наименованием Устава о церковных судах великого князя Ярослава Владимировича и которая представляет собою, подобно Русской Правде, конгломерат разновременных к несомненно существовавшему основному церковному уставу в. к. Ярослава. Здесь приводится целый ряд преступлений и проступков – против брачного союза, целомудрия, нравственности, чести женщин, против жизни и собственности, которые или подсудны всецело церковному суду или к суду которых епископы, по тем или другим причинам, до известной степени соприкасаются. В большей части этих преступлений и проступков назначается двоякое наказание: пеня в пользу епископа (церкви), а иногда и пеня в пользу потерпевших, а затем и наказание гражданское. Это последнее, однако, не определяется, но в конце санкции налагаемого наказания, после указания размера денежных пеней, добавляется: «а князь казнить», т. е. князь, сверх того, налагает еще казнь[6], светское наказание. Вот на почве этой то санкции духовенство и открыло светской власти широкое поле для применения норм византийского права. Дело в том, что огромное большинство приведенных в так называемом «Церковном уставе в. к. Ярослава» преступлений и проступков – заимствованы во второй части Кормчей книги[7]. Таким образом, князю или судьям его, при наложении светского наказания по санкции: убийство – усекновением головы, поджог – сожжением, а в более легких случаях усекновением; рецидивную кражу – отсечением руки, похищение женщины, вооруженное – усекновением главы, невооруженное – отсечением руки, с соответствующим наказанием пособникам; кровосмешение – усекновением мечем или урезанием носа, смотря по близости родства; блуд разного вида и целый ряд преступлений против чести женщин – урезанием носа и т. д. Светским судьям предоставлялось, следовательно, альтернатива в выборе наказания: они могли наложить его или по византийским законам, - или по началам русского права, облагая преступников денежными пенями. Несомненно, что, при отвращении к смертной казни, господствовавшем в земский период русской исторической жизни, князья чаще всего склонялись к последнему. А что лучше русские князья этого периода действительно отвращались от смертной казни – на это мы имеем красноречивые исторические указания. Владимир Святой, как мы это уже знаем, отверг навязанную ему было смертную казнь за разбой; Ярослав I и ближайшие приемники его не дали в Русской Правде ни одной санкции смертной казни, определив здесь только единственное чисто личное наказание – «поток и разграбление» (за убийство в разбое без убедительного повода), т. е. изгнание преступника из общины с конфискацией его имения. Но особенно категорически высказывался против смертной казни великий князь Владимир Всеволодович Мономах в знаменитом своем «Поучении» к детям: «ни убивайте ни правого, ни виноватого, и не повелевайте убивать таковаго, - завещает князь сыновьям своим. – Хотя бы кто и был повинен смерти, не губите христианской души»![8] Весьма естественно, что, при таком отношении к смертной казни со стороны княжеской власти, - отношении, в котором отражалось, конечно, правовое воззрение на нее всей русской земщины, - почва для наслаждения у нас этого вида кары, рано как и других наказаний устрашительного характера, не могла оказаться слишком восприимчивою.

Это не значит, впрочем что бы в рассматриваемом периоде не было случаев применения смертной казни. Мы не будем говорить об убийствах, являвшихся отношением смут и усобиц, возникавших на почве междукняжеских отношений, так как эти убийства были результатом борьбы грубой силы, жажды мести, разнузданности страстей (таков, например, иссечения и ослепления в1068 г. Мстиславом Изяславовичем 70 человек киевлян, изгнавших Всеслава), но никоим образом не могут быть признаны актом уголовного правосудия. Мы не будем говорить и о разрешении убить «во пса место» вора, застигнутого на месте преступления, фигурирующем в Русской Правде, равно как и о дозволении, в краткой редакции того же памятника, убийства холопа, ударившего свободного человека; здесь мы имеем дело с необходимою обороною, местью, но опять таки не с уголовным наказанием. Но источники дают нам и такого рода факты лишения жизни, которые носят уже все черты уголовных наказаний, применяемых на основе Кормчей книги. К преподобному Агапиту был прислан в Киевский Печерский монастырь преступник, присужденный к смертной казни[9]. В 1227 году были сожжены в Новгороде четыре волхва, обвиненные в волшебстве; по словам Никоновской летописи, бояре князя Ярослава, когда волхвов привели для осуждения на архиепископский двор, хотели было вступиться за них, но не могли спасти их от смертной казни. В 1230 году в Новгород же, во время голода, бояре присуждали к сожжению граждан, доведенных крайностью до людоедства. В 1442 году в Новгороде многие сожжены были по подозрению в совершении поджогов. В 1444 году был сожжен в Можайске, вместе с женою своею, по обвинению в чародействе, боярин Андрей Дмитриевич. В 1493 году в Москве сожжены в железных клетках князь Лукомский и толмач Матиас, по подозрению в намерении отравить в. в. Иоанна III[10]. Позднейшие примеры смертной казни приурочиваются уже к эпохе следующей за изданием судебника великого князя Иоанна III (1497 г.), в котором смертной казни дано полное право гражданства.

Любопытные свидетельства практического применения у нас в сфере светского суда уголовных постановлений Кормчей книги, в особенности Градского закона, дошли до нас от XV, XVI и даже XVII столетий; тем менее вправе мы отрицать их применение в более ранние поры жизни, - хотя и с ограничениями, о которых сказано было выше. В конце XV века митрополит Геронтий, в послании своем новгородскому архиепископу Геннадию, предписывая ему побудить к покаянию лиц, приставших к ереси жидовствующих, пишет:»А не покаются, и ты их пошли к наместникам великого князя, и они их велят казнити градскою казнью по великого князя наказу, как писано в царских правилах (т. е. в постановлениях византийских императоров)», а затем добавляется: «И которые дойдут духовныя казни, и ты их духовне казни; а которые дойдут градския казни, их тех наместники казнят»[11]. В XVI веке извлечения из заключающихся в Кормчей книги постановлений византийских императоров списывались вместе с судебником царя и великого князя Иоанна IV, как непосредственно дополняющие в практическом отношении этот законодательный памятник. По одному из таких именно списков издан был этот судебник в 1768 году С. Башиловым; в этом списке, вместе с Судебником, дополнительными к нему указами и таможенным уставом 1571 года, вписаны: Земледельческие законы (leges agrarie) императора Юстиниана, Закон о казнях, О разделении браков и Главы о послухах, представляющие собою извлечения из Кормчей книги. Раз эти извлечения списывались в конце XVI века, вместе с действующими источниками русского права – становится ясным, что они должны были представлять собою практический интерес. В своем месте увидим мы, что капитальнейший памятник русского до – Петровского права, Соборное Уложение 1649 года, стоящий на рубеже древнего и нового развития отечественного законодательства, сам указывает на Кормчую книгу, как ни один из важнейших источников своих. Существует далее указание, что в 1654 году, вслед за напечатанием впервые Кормчей книги, царь Алексей Михайлович велел сделать выборку из уголовных законов этого памятника и разослать по городам, воеводам, для руководства в уголовном суде[12]. Наконец и так называемые Новоуказные статьи, издававшиеся в промежуток времени с 1649 по 1696 год, ссылаются на градские законы, т. е. на Кормчую книгу, как на действующий источник суда и расправы: «И тем приводным людям, - читаем мы, например в одной из этих статей, - указ чинить по Уложенью, и по городским законам, и по новым статьям, кто чего доведется»[13].

Таким образом, под непосредственным влиянием византизма, подготовлялась у нас, в удельный период жизни русского народа, почва для санкции смертной казни, а следом за нею и целого ряда других устрашительных наказаний. Мы уже знаем, что только в 1398 году, в Двинской уставной грамоте, впервые начинается смертная казнь русским светским законодательством, и то всего только в одном случае: за кражу, совершенную в третий раз, вору грозит смертная казнь через повешение.

Раз санкция смертной казни официально и открыто проникла в карательную систему светского права – усвоение русским законодательством этого вида наказания быстро пошло вперед. Минуло еще 69 лет – и в Псковской Судной Грамоте 1467 года, грандиозном памятнике вечевого законодательства, стоящем на рубеже удельного и Московского периодов развития русской правовой жизни, смертная казнь уже играет видную роль в лестнице наказаний, известных этому законодательному сборнику.

Не может быть, конечно, и спора о том, что в Псковской Судной Грамоте еще продолжает отражаться тот первобытный, частный взгляд на существо преступления и наказания, который мы старались охарактеризовать в начале настоящей беседы нашей. Тем не менее, в этом памятнике частный взгляд в области уголовного права уже в значительной степени умеряется государственным воззрением на преступление и наказание, которое лишь робко и изредка прорывалось в предшествовавших памятниках права. В Псковской Судной Грамоте появляется понятие о преступном действии, как о злом проявлении воли преступника, направленном против благосостояния и интересов всего общества, почему это последнее и не может, в интересах собственной самозащиты, оставить его без репрессалии. В связи с появлением такого взгляда на преступное действие, рассматриваемый нами памятник выдвигает вперед круг наказаний чисто уголовных, падающих уже не на имущество преступника, но на самую личность его, имеющих своею конечною целью не только удовлетворение интересов потерпевших от правонарушения, но и воздействие на самую преступною волю, с тем, чтобы лишить ее физической или моральной возможности совершать преступные деяния. В этом смысле уголовное право Псковской Судной Грамоты резко оттенено характером законодательства переходного, стоящего на рубеже частного и государственного воззрения на преступление и наказание, а сообразно с этим и самые наказания его носят характер двойственности: один из них падают на личность преступника, другие, следуя старому воззрению, продолжают еще падать на имущество преступника.

В числе преступных деяний, обсуживаемых Псковскою Судною Грамотою с строго государственной точки зрения и наказания за которые уже всецело падают на личность преступника, выдвигаются в этом памятнике следующие пять преступлений, за которые грозит безусловная смертная казнь:1)Храмская татьба, т. е. святотатственная кража из церкви; 2)Коневая татьба, т. е. конокрадство, - преступное деяние, весьма строго обсуждавшееся в Древней Руси, да и в настоящем быту нашего крестьянства весьма нередко ведущее, как известно, к кровавому самосуду; 3)Переветничество, т. е. государственная измена, передача (перевет) неприятелю тайных вестей; 4)Зажигательство, т. е. поджог, - преступное деяние, к которому русское правосознание всегда относилось и относится с большою строгостью, и 5)Кража, хотя бы и простая, но совершенная в третий раз, определение, очевидно состоящее в генетической связи с уже известным нам постановлением Двинской уставной грамоты. Смертная казнь, - род которой, однако, не указывается, - является для преступника, увеличенного в одном из этих преступных деяний, единственным искуплением проявленной им злой воли, которая признается на столько совратившеюся из пределов предоставленной лицу свободы, что только уничтожение преступника способно обезопасить от него общество: «А храмскому татю и коневому, и переветнику, и зажигальнику – тем живота не дати; чтобы и на посаде покрадется, и в третий раз изличив – живота недати», - говорит рассматривыемый нами памятник.

Если перечисленные нами пять видов преступных деяний обсуждаются и караются с строго государственной точки зрения, то, с другой стороны, целый цикл весьма серьезных преступлений еще подчиняются в Псковской Судной Грамоте частному воззрению. Сюда относятся: душегубство, т. е. убийство, не выключая квалифицированного (именно отцеубийство и братоубийство), разбой, грабеж и кража, как со взломом, так и простая, не в третий раз; последняя карается, как мы уже знаем, смертью. Все только сто исчисленные преступные деяния продолжают еще караться денежными пенями.

В таком виде представляется вопрос о смертной казни в удельный период русской исторической жизни, совпадающий с эпохою господства частного воззрения на преступление и наказание и постепенного перехода его к воззрению государственному.

Обратимся теперь ко второму периоду исторического развития интересующего нас вопроса, - к эпохе господства устрашительных наказаний, совпадающих с торжеством строгого государственного взгляда на существо преступления и наказания. Эта эпоха обнимает собою Московский период русской исторической жизни, царствование Петра I-го и правление его ближайших приемников, до воцарения императрицы Елизаветы Петровны.



[1] Иванишев: «О плате за убийство и пр.» (Сочинения, стр. 27-29, 43, 47).

[2] Путем некоторых соображений, приводить которые мы считаем здесь излишним, выясняет, что эти пени совершенно соответствуют нормальной (в 40 гривен) и двойной (80 гривен) вире Русской правды.

[3] Другой пример победы в договорах русского права под правом немецким: согласно с Русскою Правдою, нанесение увечья влечет за собою денежную пеню, между тем как Новгородская Скра определяет за то же преступление отсечение руки.

[4] Это наказание преследует чисто устрашительную цель: «да видения ради убоятся начинающие таковая» - читаем в Градском законе (Кормчая кн. II, глава 48, грань 39, ст. 15)

[5] Под Градским Законом известна одна из составных частей Кормчей книги, представляющая собою перевод Прохейрона императора Василия македонянина и его сыновей Константина и Леона, изданного в 870-878 годах. Уголовные определения Градского Закона имели в древней России широкое практическое применение, как самостоятельно, так и своим влиянием на памятники собственно русского права.

[6] Здесь не следует, конечно, подразумевать непременно смертную казнь; «казнь» - это наказание вообще. Первый церковный устав, - в.к. Владимира Святого, - заключает в себе только голое перечисление преступлений и проступков, не определяя наказаний за них, в чем его существенное отличие от церковного устава, приписываемого в.к. Ярославу.

[7] Кормчая книга распадается, как известно, на две части: за весьма незначительными отклонениями, о которых распространяться считаем лишним, первая часть заключается в себе законы церковные, вторая – светские узаконения византийских императоров.

[8] В подлиннике: «Ни права, ни крива не убивайте, ни повелевайте убити его; аще будет повинен смерти, - а душа не погубляете никакоя же хрестьяны (Лаврент. Летоп., под 1096 годах).

[9] Печерский Патерик (изд. 1770 г)., стр. 98 об. и след.

[10] Карамзин: «Ист. госуд. Росс.», III, прим. 135 и 316; V, стр. 296 и 354 изд. 1852 г.; VI, стр. 244 (тоже).

[11] Карамзин: «Ист. госуд. Росс.», VI, примеч. 324 (изд. 1852 г.).

[12] Барон Розенкампф: «Обозрение Кормчей книги и пр.», стр. 106.

[13] Полн. Соб. Зак. I, №№ 441, 442, (ст. 58, 34, 44, 67, 79 и др.), 527, II, №№ 626, 1011, 1266 и др.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-14
Rambler's
Top100 Rambler's Top100