www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Таганцев Н.С. Уголовное право (Общая часть). Часть 2. По изданию 1902 года. Allpravo.ru. - 2003.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
234. Доводы «за» и «против» смертной казни

234. Все эти данные дают несомненное права, утверждать, что сравнительно недалеко то время, когда смертная казнь также исчезнет из кодексов, как исчезли ее неразрывные спутники — пытка, членовредительные наказания, клеймение, кнут и плети.

Доводы эти, сообразно главным группам карательных теорий, сводятся к двум главным пунктам — справедливости и целесообразности этого наказания.

Одному из доводов, вскользь указанному Беккариа, что смертная казнь не опирается ни на каком законном праве, потому что человек, вступая в общество, не уступал права на свою жизнь, суждено было, несмотря на всю его беспочвенность, сделаться почти центром спора о смертной казни в конце XVIII и начале XIX столетия. Человек не мог уступать обществу права на свою жизнь, так как он и сам лишен возможности распоряжаться ею, чему доказательством служит повсеместная наказуемость убийства по согласию, самоубийства. Жизнь не составляет блага, даруемого человеку государством, а потому государство и не имеет законного права отнимать эту жизнь; жизнь есть дар Божий, ее прекращение или продление зависит только от воли Творца, и государство, самовластно прекращая таковую, присваивает себе не принадлежащее ему право[1].

Но независимо от бездоказательности ныне, впрочем, почти позабытой теории договорного основания государств, остается также не подтвержденным афоризмом и то, что человек не может уступить обществу право на свою жизнь. Не видим ли мы ныне, что самоубийство повсюду утратило характер наказуемого деяния, а согласие убитого во многих кодексах признается обстоятельством, изменяющим не только меру, но и род наказуемости? Да и не признают ли все государства одною из священных обязанностей каждого гражданина жертвовать собою для защиты отечества и не считают ли уклонение от воинской повинности преступным деянием? Не знают ли все уголовные кодексы института необходимой обороны, в силу коего почитается правомерным даже лишение жизни частным лицом преступно нападающего? Конечно, не государство дает жизнь гражданам, но от него также не зависят и другие блага — здоровье, свобода; да притом еще нужно доказать, что государство, наказывая, может поражать только те блага преступника, которые возникают в государстве и по воле государства. Наконец, если представляются печальным забвением великих истин, завещанных Божественным учителем, на кресте молившим: «Отче, отпусти им, не ведят бо, что творят», казни и преследования, учиняемые во славу христианского Бога любви и всепрощения; если и странно видеть еще и ныне пастырей церкви, ратующих за необходимость удержания смертной казни, на основании начал, будто бы преподанных в Евангелии[2], то, с другой стороны, соответствие или несоответствие карательных мер с великими началами христианской морали само по себе не может иметь исключительно решающего значения, так как наказание есть мера, осуществляемая в царстве кесаря, а не в царстве «не от мира сего».

Поэтому называть смертную казнь беззаконным наказанием, веками освященным юридическим убийством, значит забыть всю историю смертной казни, условия ее развития; нельзя же, как справедливо замечает F. Helle, игнорировать тот факт, что мы встречаемся со смертной казнью у самых различных народов, на всех ступенях культуры, при всех религиях и условиях жизни.

Но одно доказательство того, что государство имеет право на отнятие жизни, очевидно, недостаточно для оправдания смертной казни как наказания, даже с точки зрения теорий абсолютных. Нужно пойти далее и посмотреть, действительно ли применение этого наказания с необходимостью вытекает из идеи справедливого воздаяния как основы правосудия? Обращаясь к ответу на этот вопрос, мы с удивлением увидим полное различие мнений даже между выдающимися представителями этого воззрения. Если, с одной стороны, основатели абсолютных теорий — Кант, Гегель, Шталь и их ближайшие сотрудники, как Абегг, Гельшнер, считают смертную казнь самым основным звеном теории справедливого возмездия, то с другой стороны — не менее талантливые защитники того же направления, как Кестлин, Бернер, считают ее применение нарушением справедливости, заявляя тем самым как условно, очевидно, само понятие справедливости.

Если ставить принципом наказания материальное возмездие, то, конечно, кажущееся основание отыскать нетрудно. «Кровь за кровь», «Убил ты кого-нибудь, ты убил самого себя»,— говорил еще Кант; но такое начало пригодно только для примитивных эпох уголовного правосудия, когда мститель одинаково поражал и умышленного, и случайного убийцу, когда и тот, иже аще убиет ближнего, не ведая, как говорит Книга Числ, должен был бежать в город искать убежища, чтобы спастись от мстителей. Но это объективное обоснование смертной казни теряет всякую цену в современном праве, допускающем оттенки виновности и между учинившими предумышленное убийство. Надо, следовательно, перейти к диалектическому возмездию, взвешивающему на весах Фемиды наказание и степень отклонения частной воли от общей, степень нравственного падения, выразившегося в причиненном зле. Но тогда естественным представляется положение Кестлина (System), что при таком взвешивании всецелое уничтожение личности было бы справедливо, если бы в преступлении вся субъективность являлась неизлечимо злою. Но так как это невозможно, то государство всегда должно оставить существовать личность, в которой всегда лежит возможность нравственного восстановления. Да и кто возьмет на себя тяжкую задачу подобного взвешивания? Судья? Но предоставление ему такого права жизни и смерти, по его усмотрению и выбору, стоит в противоречии с основными требованиями гарантии личности в современном государстве. Самому законодателю? Но он имеет дело с абстракциями. Да и что возьмет он за масштаб для оценки? Личное чувство справедливости? Но оно так шатко, так изменчиво. Голос народа, живущее в нем требование кровавой отплаты, неудержимо проявляющееся в эпохи народных бедствий, в расправе с поджигателями, конокрадами, в суде Линча и т. п.? Но нужно ли серьезно останавливаться на сближении правосудия с этими проявлениями безграничного, бесцельного и иногда чисто животного самосуда? Бороться с зверем в Человеке — вот задача законодателя.

Да и как объяснить, с точки зрения теории справедливости, историческую изменчивость объема применения смертной казни и ее различную постановку в современных законодательствах? Почему угроза смертью матери, убившей своего новорожденного незаконнорожденного младенца, будет требованием справедливости во Франции и актом несправедливости в Германии или России? Как представим мы себе, что с каждым новым законом, изменяющим объем применения смертной казни, изменяется и понятие справедливого?

Тягчайшее из наказаний должно соответствовать и тягчайшему из преступлений; но какое преступление считать тягчайшим? Если мы признаем таковым злостное преднамеренное лишение жизни себе подобного, то мы, однако, не должны забывать, что и оно допускает много и весьма существенных оттенков: убийство из корысти, из ревности, убийство родителей и т. п. Какой же из этих видов признать заслуживающим смерти? Или, оставив интересы отдельной личности, следует поставить на первый план интересы многих, считать наиболее тяжкими только деяния, создающие вред и опасность для многих лиц,— поджог, повреждение железнодорожных сооружений? Или же, наконец, нужно сказать, что в жизни государственной всякое посягательство на жизнь индивидуумов представляется ничтожным сравнительно с посягательством на целое, на само бытие государственного организма, на его основы, что потому наиболее тяжкими злодеяниями являются преступления государственные?

Одним словом, смертная казнь неделимая, несоизмеримая, неуравнительная не может быть пригодным орудием воздающего правосудия, даже если бы мы признали полную теоретическую состоятельность этого воззрения на сущность карательной деятельности.

Остается, следовательно, рассмотреть доводы в пользу целесообразности этого наказания.

Смертная казнь прежде всего служит вернейшим средством обеспечения общественного: от лишенного жизни, несомненно, нельзя ожидать новых посягательств на общественное спокойствие и порядок.

Но прежде всего обеспечение является только придаточной и второстепенной целью карательной деятельности, и этим качеством нельзя определять достоинство той или другой карательной меры. Да и одна ли смертная казнь дает такое обеспечение государству; нельзя ли достигнуть того же при помощи других, более соответственных правосудию мер? Притом же эта доктрина создает такие же неодолимые затруднения для законодателя, как и теория возмездия. Каких преступников нужно признать настолько опасными, что по отношению к ним необходимы подобные меры общественного обеспечения? Мы должны помнить, что как бы ни было тяжко, чудовищно злодеяние само по себе, оно не служит достаточным основанием для опасения повторяемости таким лицом подобного же преступления в будущем. Спросите любого практика тюремного дела, и он вам наверное скажет, что неподатливость, безнадежность вовсе не составляет характеристическую черту убийц, поджигателей, а наоборот, всего чаще встречается среди мелких воришек, бродяг и т. п., в коих вкореняется привычка к преступлению, становясь их второй натурой. Следовательно, опасность как последствие неисправимости есть свойство не деяния, а деятеля. Но по каким же признакам может распознать неисправимого законодатель? По обнаруженной преступником привычке к преступной деятельности? Но отождествление этих понятий с понятием неисправимости едва ли правильно. Можем ли мы в России утверждать, что преступник, не исправившийся в нашем остроге, арестантских ротах, каторге, действительно потерял образ и подобие Божие? Как признать неисправимым того, кого никто и не думал исправлять! Да и там, где давно уже введены усовершенствованные тюрьмы новейших образцов, можно ли утверждать без излишнего самомнения, что испробованы все струны, которые могли бы родить благотворный отклик в преступной душе? Притом же какой именно рецидив следует признать этим показателем неисправимости, дающим право жизни и смерти,— третью, пятую, двадцатую? Не следует ли иметь в виду, что исправление, в смысле юридическом, может наступить независимо от всякого тюремного влияния, вследствие старости, укротившей порывы страстей, вследствие упадка сил и т. д.

Или же следует признать вместе с антропологической школой существование таких прирожденных преступников, таких выродков человечества, которые от рождения носят на себе печать Каина, распознаются по их психическим, физиологическим и анатомическим признакам? Но, не касаясь правильности самого основного положения о прирожденной преступности, мною уже разобранного, нельзя не сказать, что даже и это воззрение не дает надлежащего оправдания смертной казни. Пусть будут такие лица, которые своей организацией нудятся к совершению преступлений, которые в силу прирожденного инстинкта будут учинять страшные злодеяния, но ведь содержим же мы, и даже с известным комфортом, неизлечимых умалишенных, хотя бы они в припадке бешенства совершили кровавые злодеяния. Почему же мы будем отличать прирожденную ненормальную зловредность от приобретенной? Или же будем последовательны и в борьбе за существование будем руководиться одною головою, а не сердцем, беспощадно отламывая все худосочные, зараженные отпрыски человечества. Был же казнен в Париже в 1663 г. заведомо сумесшедший Симон Морен, а в 1670 г. сожжен безумный Сарацин из Казны; был же повешен в 1671 г. в России умоврежденный самозванец Ивашко Кле-опин и масса других. Почему не восстановить сознательно того, что творили предки по их неведению?

Еще большее значение придают защитники смертной казни ее устраши-тельности. Угроза смертью может остановить преступника, уже готовящегося совершить злодеяние; действительное осуществление угрозы может произвести спасительное впечатление на все взволнованное общество, поселить спасительный страх в лицах, склонных к пороку и преступлению. Вычеркнуть смертную казнь из списка наказаний — значит лишить карательную власть своего наиболее верного и надежного средства. Если даже смертная казнь и не будет исполняться, то одна угроза закона, одна возможность ее исполнения послужат достаточной охраной правовому порядку.

Но и этот главный оплот смертной казни расшатан фактическими данными, собранными ее противниками[3]. Несомненно, смерть есть величайшее зло, которым можно грозить человеку; страх смерти для огромного процента людей будет сильнее всякого другого страха, всякого ожидания. Но такое влияние может иметь не отвлеченная возможность смерти, а ее реальная необходимость, а это обстоятельство и забывают защитники смертной казни. Страх смерти имеет совершенно иное значение для человека, осужденного на смерть, для учинившего преступление, караемое смертью, и для лица, еще готовящегося к преступлению[4].

Для приговоренного, в особенности после того, как отвергнута просьба о помиловании, ожидание исполнения — это страшные минуты длящейся агонии, тем более ужасные, чем сильнее в приговоренном любовь к жизни и самочувствие жизненности. А эти минуты передвижения к эшафоту в виду виселицы или плахи, хотя бы казнь исполнялась в той же тюрьме? Даже, может быть, эта непубличность казни для многих усиливает страх смерти, парализируя его тщеславие, желание показаться перед толпой героем, спокойно встречающим смерть. «Эти мучения,— как говорит Достоевский от имени одного из своих героев,— хуже пытки: там страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, все это от душевного страдания отвлекает; самая сильная боль не в ранах, а в том, что знать наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас душа из тела вылетит, и что человеком уже больше не будешь, и что это уже наверно...» Оттого-то «убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем само преступление, убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем само преступление». Но этот страх, с точки зрения охраны правового порядка, не имеет никакого значения; общество защищено уже от преступника его могилой[5].

Совершенно в ином положении находится преступник, еще не обнаруженный правосудием, а тем более только готовящийся к преступлению. Житейский опыт говорит нам, что если только преступник не находится в состоянии полного возбуждения, аффекта, если он отдает себе, более или менее ясный отчет в том, что последует за учинением преступления; то он надеется, и не без основания, вовсе не попасться в руки правосудия; а затем, сколько шансов быть оправданным, получить снисхождение, помилование, и притом все эти шансы усиливаются именно по отношению к преступлениям, караемым смертью[6]: стоит вспомнить только что приведенные выше цифровые данные об отношении осуждения и действительного исполнения смертных приговоров. А нужно ли доказывать, что угроза злом, хотя бы и чрезмерным, но осуществление которого представляется почти невероятным, всегда будет иметь несравненно более слабое задерживающее влияние, чем угроза меньшим наказанием, но применение которого почти неизбежно? Мало того, сохранение в законе угрозы смертью, в действительности почти неосуществимой, имеет еще одну крайне невыгодную сторону. Оно приучает судей к обходу закона, к признанию наличности смягчающих обстоятельств там, где нет никакого основания к смягчению; при испрошении помилования оно дает возможность ходатайствам и сображениям, не имеющим ничего общего с правосудием; оно создает случайность помилования, подрывая в народном сознании великое начало равенства всех перед законом[7].

Остается рассмотреть устрашающее влияние смертной казни на других лиц, склонных к преступлению.

Конечно, нельзя отрицать, что бывают условия, когда исполнение смертной казни парализующе действует на массу: это можно наблюдать во время массовых движений, будет ли это восстание, бунт, противодействие в военное время, в особенности когда эта бродящая масса малокультивирована, руководится преимущественно стадными инстинктами, а потому и доступна терроризации. Но такое действие предполагает, следовательно, не обыкновенные нормальные условия, при которых отправляется правосудие, а особые чрезвычайные обстоятельства, предполагает не преступников, предрасположенных к индивидуальным преступлениям, а уже действующую коллективно толпу. Само применение наказания в случаях этого рода требует совершенно иных форм, возможной быстроты и простоты, требует, чтобы казнь следовала по возможности немедленно за проступком. Смертная казнь при подобных условиях преследует совершенно иные задачи, чем наказание: она является скорее предупредительною мерою, сходною с усмирением бунтующей толпы вооруженною силою.

Совсем иным представляется обыкновенное исполнение смертной казни. Надежды на устрашительное впечатление этого зрелища не оправдались. Стоит вспомнить средние века, XVI и XVII столетия, с болтающимися по всем дорогам и площадям трупами повешенных, с торчащими на городских стенах головами казненных и с теми убийствами, разбоями, насилиями, которыми полна была обыденная жизнь[8]. В Англии было констатировано, что при существовании смертной казни за воровство свыше 5 шиллингов карманники, пользуясь стечением народа у подножия эшафота, с успехом отправляли свои обычные занятия; лица, близко знакомившиеся с приговоренными, напутствовавшие их духовники удостоверяли, что большинство осужденных неоднократно присутствовали при исполнении смертных приговоров, что повторяющиеся публичные экзекуции даже подымали преступность в данном месте, кровь родит кровь, первая казнь после долгого промежутка вызывает в массе оцепенение, но при повторных казнях оно проходит, его заменяет равнодушие, а затем уже разыгрываются звериные инстинкты толпы и в числе зрелищ она начинает требовать казни[9]. Недаром же все современные кодексы отказались от публичного исполнения казни и тем поставили крест над доводами ее защитников об устрашительном влиянии ее исполнения. Какое противоестественное чувство должно было развивать в народе государство, устраивая зрелище из пролития крови ближнего, из бойни беззащитного, лишенного возможности сопротивляться?[10] Нам говорят: такую же бойню устроил ранее сам преступник[11]. Да, но зато мы и признаем его кровавое дело преступлением, а не правосудием. Стоит прочесть описание поведения толпы во время казни у Диккенса[12] (казнь Маннингов) или Тургенева (казнь Тропмана), чтобы сказать, что вред, причиняемый обществу самым страшным злодеянием, бледнеет и стушевывается перед тем нравственным растлением, которое систематически вносило в общественные нравы государство своими кровавыми расправами. Сильное впечатление должен произвести преступник, смело входящий на эшафот, бравирующий наказание, нераскаянный грешник, произносящий хулу и ругательства в момент перехода в вечность (казнь Захенбахера в 1887 г. в Мюнхене); но еще ужаснее впечатление преступника, упавшего духом, громко просящего о пощаде или заявляющего о своей невинности; преступника, которого силою вкладывают в петлю или бесчувственного кладут на плаху. А что сказать о тех случаях, как бывший в 1851 г. в Шалоне, когда преступник решил дорого продать свою жизнь и между ним и палачом и его помощниками завязалась формальная борьба, обратившая казнь в самое обыкновенное убийство, или когда, благодаря неловкости палача, анатомическим особенностям осужденного (сильный горб) или судорогам головы, нанесенный топором или гильотиной удар окажется недостаточным и, как было в Швейцарии в 1861 г., с плахи поднимется казнимый с надрезанной шеею, истекающий кровью![13]

Оттого-то жизнь и не оправдала надежд, возлагаемых на смертную казнь: она повсюду, как доказывают статистические данные, остается без всякого влияния на рост преступлений. -Детоубийство, угрожаемое по французским законам смертною казнью, с 1825 г. более чем учетверилось; с отменою квалифицированной смертной казни преступления, ею угрожаемые, не только не возросли, но некоторые даже и уменьшились; она не повлекла за собою, как предсказывали ее защитники, разрушения всего существующего порядка; то же мы видели в Англии после отмены смертной казни за огромное число преступлений законами тридцатых и шестидесятых годов[14]. Наоборот, сторонники смертной казни не могут представить данных, которые бы свидетельствовали, что введение смертной казни за какие-либо преступные деяния содействовало уменьшению этих преступлений[15].

Те же соображения, а некоторые еще и с большей сиплой, относятся к применению смертной казни и к преступлениям политическим[16], так как и в этих случаях, по крайней мере в области правосудия, государство должно преследовать ту же общую карательную цель — охрану правопорядка. Смертная казнь и здесь также малоустрашительна и примерна, также непригодна для обеспечения общества от преступника: недавнее прошлое указывает нам, что эпоха наиболее частого шрименения смертной казни совпадает с периодами наиболее частого повторения тяжких политических посягательств. Не нужно забывать, что, действуя по большей части не из личных расчетов и побуждений, преступники политические, фанатики всего менее доступны подавляющему чувству страха. Достаточно ничтожной доли фанатизма, чтобы муки смерти казались наградой, чтобы эшафот рисовался ступенью бессмертия. Как указывает опыт истории, этот ореол мученичества способен часто не подавлять, а содействовать развитию верования или учения, даже не имевшего, по-видимому, надежды на успех. Оттого преступники-фанатики, сектанты часто жаждут публичной казни в интересах своей партии, жаждут принять венец[17]. Поучительные примеры этого рода мы в изобилии мозкем найти в истории нашего сектантства. Как заметил еще Гизо, в то время, когда политические движения, революции имели личный, так сказать, династический характер, являлись переворотом, передававшим власть от одного лица к другому, от одной главы партии к другой, тогда, конечно, уничтожение главы или коноводов революционного движения могло похоронить и само движение, их смерть могла действительно обеспечить на время, а иногда и навсегда спокойствие правящей власти; но эпоха подобных движений для большинства европейских государств отошла в прошлое. Ныне господствующее место заняли движения, если можно так выразиться, идейного характера. Стремления пересоздать государственный или экономический строй, распространить то или другое религиозное верование, как революционные двигатели, не могут, по самому своему существу, сосредоточиваться в определенной личности, а уподобляются скорее гидре Геркулеса с ее саморастущими головами. Движения, так сказать, демократизировались, а. потому истребление, хотя бы и массами, их кажущихся вожаков бессильно остановить самоё движение и обезопасить от него общество. Лишь в самом содержании этого движения лежит залог его жизни или смерти.

Если идея, верование, исповедываемые первоначально хотя бы горстью людей, составляют действительно принцип обновления человечества, залог его дальнейшего развития, то ничто не остановит их триумфального шествия: ни потоки крови, ни тысячи человеческих голов. Из под груды тел, из-под дымящихся развалин и опустошенных городов они вновь явятся неуязвимые, вечно юные, готовые неустанно идти на ловитву душ. Не такова ли история христианства? Как скоро сила в идее, а не в ее носителях, то и легионы палачей не умертвят бессмертную. Если же идея, начертанная на знамени партии, является символом не обновления, а разрушения, залогом не развития, а уничтожения всего, что создано минувшими поколениями и передано нам как дорогое наследие, то ее смерть — в ее нравственном бесплодии. Она может дать вспышки, взрывы грозные, мертвящие на время все к ним близкое, но ее торжество мимолетно: здоровые силы вечно растущего человечества снесут и заживят образовавшуюся гангрену.

Конечно, никакое государство не может безучастно смотреть на попытки поколебать его существование, его мирное развитие. Из каких бы побуждений и идей ни выходили его противники, в особенности когда их стремления переходят в область практики, государство может и должно карать виновных; но оно не должно думать, что возможно смертью вырвать движение с корнем. И чем крепче правительство, чем дальше в глубь веков идут его устои, чем ближе связь его с народом, не отделяющим от него свою историческую судьбу, тем бесполезнее является для него смерть лиц, ему враждебных.

Если политическая партия в своей борьбе с существующим порядком прибегает к убийству и поджогу, к подлогу и краже, совершает злодеяния, возсущающие совесть каждого, то казните за учиненное, казните тяжко, но не придавайте виновным особого характера, не окружайте их ореолом политического мученичества, создающего прозелитов; а такое последствие неминуемо вызывает сохранение в законе смертной казни лишь за политические преступления.

Преступника уничтожают как ни на что не пригодного члена общества, а между тем в литературе смертной казни мы встречаем ряд указаний, что помилованные образцово вели себя в тюрьмах и получали вполне заслуженно условное освобождение. А политические преступники? Как много изменений в складе убеждений вносят зрелый возраст, жизненный опыт. Мы не должны забывать, что к смертной казни были приговорены и Тьер, и Андраши; что право помилования спасло для России одну из крупных величин ее литературы — Достоевского.

Наконец, нельзя не сказать, что защитники смертной казни забывают совершенно преступника, забывают индивидуальную задачу наказания. Правда, между защитниками смертной казни находятся и такие, которые, по-видимому, искренно говорят об исправительном значении этого наказания, о примирении преступника перед лицом смерти с совестью и Богом. Преступник, замечает Лохвицкий, всегда является на казнь очищенным, так как перспектива смерти ведет его к размышлению о прошедшей и будущей жизни. Но люди, практически знакомые с делом, свидетельствуют о противном; они свидетельствуют, что для большинства приговоренных, подавленных близостью насильственной смерти, недостает того спокойствия духа, которое является необходимым условием истинного раскаяния.

Наконец, нельзя забывать, что какими бы гарантиями ни было обставлено человеческое правосудие, оно всегда доступно ошибкам; на это мы, к несчастью, имеем свидетельства из уголовной летописи всех государств. Но как же исправим мы такую ошибку по отношению к казненному? Восстановление памяти может служить утешением его семье, но мертвые не оживают[18].

А потому не надо быть пророком, чтобы сказать, что недалеко то время, когда смертная казнь исчезнет из уголовных кодексов и для наших потомков сам спор о ее целесообразности будет казаться столь же странным, каким представляется теперь для нас спор о необходимости и справедливости колесования или сожжения преступников.



[1] Сторонники смертной казни смешивают в этом отношении начала Ветхого Завета с учением Евангелия, забывая, что Спаситель сказал: «Слышасте, яко речено бысть: око за око, и зуб за зуб. Аз же глаголю вам: не противитеся злу» (Матфея, гл. 5, ст. 38-41). Гетцель после тщательного разбора всех мест Евангелия, указываемых защитниками смертной казни, а равно и апостольских посланий приходит к положительному выводу, что это наказание не только не может быть обосновано на учении Христа, но и совершенно противоречит ему. Как справедливо замечает Кистяковский, для исследователя вопроса о смертной казни не имеет значения спор между богословами о толковании разных мест Ветхого и Нового Завета как доказательств pro и contra смертной казни, а важно понять дух учения Христа. Бог христианский есть Бог любви и милости, желающий не мести и кары, а исправления падшего человека, в противоположность ветхозаветному Богу — Богу гнева и мести. Христос — это учитель и защитник рабов и вообще бедного класса, который в его время во всем мире был главным поставщиком виселиц, креста и всевозможных казней. Оттого первые христиане были решительными противниками смертной казни, они считали осквернением присутствие при исполнении казни; отцы церкви первых веков безусловно высказывались против смертной казни. Любопытно, что когда церковь сделалась из гонимой — господствующей и гонительницей иноверных, когда она забыла и Евангелие, и церковные предания, то многие из сектантов, как, например, в XIII веке Вальденсы, возвели отрицание смертной казни в один из догматов.

[2] На собирание данных, касающихся практического значения смертной казни, были направлены труды новейших писателей по этому вопросу, столь значительно содействовавших его правильной постановке. Почин в этом деле дали английские исследователи Ромильи, Макинтош, позднее Дюмонд; в Германии важнейшим представителем этого направления был Миттермайер, собравший в целом ряде своих статей, напечатанных в различных повременных изданиях, и в особенности — в «Архиве уголовного права» и в Allgem. Strafrechtszeitung. (ср. перечень у Кистяковского) массу драгоценного материала. Работы Миттермайера тем интереснее, что в 30-х годах он был сторонником смертной казни, в 40-х годах колебался и в ту и в другую сторону, а в 60-х выступил ее решительным противником. В том же направлении— труды бельгийского тюрьмоведа Ducpetiaux, шведского Оливекрона, а у нас — проф. Кистяковского.

[3] Ряд любопытных примеров, указывающих на отсутствие устрашающего влияния даже исполнения смертной казни, приведен у Оливекрона.

[4] Ср. также о последних минутах осужденных у Corre, Les criminels; также у Ellis.

[5] Gruber, в Gerichtssaal, 1890 г., №6, с. 447, замечает, что, по данным английской статистики, именно для убийц, подлежащих по закону смерти, шанс осуждения гораздо менее, чем для прочих преступников.

[6] Ср. у Кистяковского, извлечения из английского сочинения Альфреда Дюмонда (Du-mond) относительно английской практики по этому вопросу: лорд Пальмерстон охотно давал помилование, но он был очень строг, если преступление было совершено в пьяном виде; лорд Грогам в 1843 г. отказал в помиловании 84-летнему старику; лорд Грей руководствовался политическими отношениями и временными соображениями; были случаи, когда он отказывал в помиловании, несмотря на указываемые сомнения относительно достаточности доказательств; один преступник не был помилован только потому, что два предшествующих были помилованы. Любопытные данные по этому предмету собраны также у Миттермайера, § 13, а также у Оливекрона, глава XX.

[7] Ср. Оливекрона.

[8] Ср. Оливекрона.

[9] Во время частого применения казней даже были примеры, что дети устраивали себе игры, сходные с исполнением казни, сажая на кол котов и отсекая головы птицам; нельзя также не вспомнить суеверного предрассудка, в силу которого всеми средствами стараются добыть кость или кусочек платья казненного — как предохранительное средство против изобличения в подобных же преступлениях.

[10] Во время второй Парижской выставки исполнение казни над убийцами Allerto и Seller было как бы одной из приманок иностранцев. Известное английское агентство для путешественников Кука и С° поставило присутствие на казни в программу своих экскурсий по Парижу, и в день казни 7 его громадных экипажей (более чем на 40 человек каждый), переполненных благородными джентльменами и леди, с раннего утра дежурили на месте казни.

[11] Защитники смертной казни весьма часто цитируют будто бы остроумное выражение Альфонса Kappa: «Que messieurs les assassins commencent» [«Пусть господа убийцы начинают» (фр.)], не замечая всего его недомыслия: если считать смертную казнь также предумышленным убийством, то, конечно, нужно ждать почина от убийц в общежитейском смысле, но мы говорим о смертной Аазни как об акте правосудия, а правосудию не к лицу считаться с убийцами первенством.

[12] Диккенс по поводу казни Маннингов пишет: «Ужасы виселицы и преступления стушевались в моей душе пред страшной мимикой и речами собравшихся зрителей... Мне известна лондонская жизнь в ее самой крайней испорченности; но мое глубочайшее убеждение, что и величайшая проницательность не могла бы изобресть ничего, что на таком тесном пространстве и в такое короткое время могло бы поселить столько зла, как публичная казнь». А не надо забывать, что это пишет опытный наблюдатель народной жизни. Ср. также у Joly, описание казни Ribo и Jeantroux, обоих, не достигших еще совершеннолетия.

[13] Еще ужаснее примеры у Оливекрона. У нас при казни восьми разбойников в Кубанской области в 1894 г. семеро оказали сопротивление при надевании на них саванов, причем одного из них палач, нанятый за 200 рублей, кузнец местной почтовой станции, по сообщению очевидца, должен был усмирять плетью. Хороший пример, подаваемый христианами иноверцам.

[14] Ср. Миттермайер, Todesstrafe, § 8.

[15] Рrins, указывая, что число тяжких преступлий в Бельгии с 1831 года остается без изменения, прибавляет: а между тем в Бельгии с 1841 по 1855 г. был 191 приговор к смертной казни и 43 исполнения, с 1876 по 1890 г., несмотря на то, что народонаселение увеличилось на 50%, было 124 осуждения и ни одного исполнения; во Франции же, где народонаселение за последнее время не возрастает, а гильотина действует одинаково, число убийств возрастает: 1889 г.— 372, 1890 г.— 420, 1893 г.— 429, 1894 г.— 441. Зигеле, Psychologie des Autlaufs, стр. 190, приводит любопытные данные из статьи Desjardin, Droit des gens et la loi de Lynch aux Etats Unis, помещенной в Revue de deux mondes за 1891 г., из которой можно заключить о взаимодействии смертной казни и закона Линча, в смысле усиления последнего и увеличения числа исполненных приговоров к смерти:

Годы

Исполнение смертной казни

Применение закона Линча

1884 г.

103

219

1885 г.

108

181

1886 г.

83

133

1887 г.

79

123

1888 г.

87

144

1889 г.

98

175

[16] Ср. в особенности Guizot, De la peine de mort; он, впрочем, стоит не за отмену угрозы смертью, а за неприменение этого наказания. Ortolan, Elüments, №1358. Там, в особенности где идет политическая борьба партий, подавление революционных движений, применение смертной казни к побежденным получает весьма нередко характер не юридического наказания, а репрессалий, как, например, во Франции в 1852, 1870 гг.

[17] Зигеле, Psychologie des sectes, 1898 г., стр. 140, замечает: все настоящие политические преступники, и в особенности анархисты, казненные за последнее время, совершили их преступления с полным презрением к жизни и с полным героизмом встретили казнь. Vaillant, Henry, Caserio при чтении вердикта и на позорном эшафоте с радостным сердцем кричали: «Courage, camerades, et vive l'anarchie» [«Смелее, товарищи, и да здравствует анархия» (фр.)].

[18] Между тем многие из немецких криминалистов отрицают право замены смертной казни пожизненным заключением при признании приговоренного заслуживающим снисхождения, а полагают, что угроза смертной казнью должна быть абсолютна; что разница между смертью и пожизненным лишением свободы так велика, что переход может быть допущен только путем помилования.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19