www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Таганцев Н.С. Уголовное право (Общая часть). Часть 2. По изданию 1902 года. Allpravo.ru. - 2003.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
217. Лишение свободы: каторга и ссылка на поселение в России до Уголовного уложения

217. Лишение свободы. Второй тип наказаний составляет лишение свободы в самых разнообразных родах, первое место между которыми занимают каторга и ссылка на поселение. Прообразом ссылки на поселение является «выбитие вон из земли», вошедшее потом с Ивана IV в понятие опалы и как политическая мера, являвшаяся в виде развода жителей какого-либо города или местности целыми семьями по другим городам, как это было, например, после присоединения Новгорода и Пскова[1]. Во второй половине XVI столетия является уже ссылка в определенное место, например, по Указу 1582 г. в украинные города — Севск, Курск, употреблявшаяся, впрочем, преимущественно как политическая мера[2]. Присоединение Сибири открыло новый край для ссылки и дало правительству возможность воздерживаться от смертной казни и членовредительных наказаний, содействуя в то же время колонизации малонаселенного края. Особенное развитие получает это наказание в XVII веке[3]. Уложение 1649 г. назначало ссылку за весьма разнообразные деяния; так, например, за первую татьбу повелено бить кнутом, отрезать левое ухо и посадить в тюрьму на два года, а затем послать в украинные города, где государь укажет и велит в украинных городах быть, в какой он чин пригодится (гл. XXI, ст. 9); то же определено и за вторую татьбу, с удлинением срока тюрьмы (ст. 10), а равно за мошенничество (ст. 11) и за первый разбой (ст. 16). Шли в ссылку корчемники и табачники за многие приводы, последние с урезанными носами и порванными ноздрями (гл. XXV, ст. 3, 16); подъячие за незапись судного дела, для того чтобы покорыстоваться государевыми пошлинами (гл. X, ст. 127); содействовавшие насильственному приезду в дом (гл. X, ст. 198) и т. д. Специально в Сибирь на Лену велено ссылать тяглых посадских людей, если они для избежания казенных повинностей будут закладывать себя кому-нибудь или называть себя чьими-нибудь крестьянами (гл. XIX, ст. 13) и т. д. Еще более разнообразятся эти случаи по дополнительным указам и новоуказным статьям, и по отдельным указам Петра Великого, причем ссылка назначалась даже за несоблюдение предосторожности от огня, за прошение милостыни притворным лукавством, подвязав руки, також ноги, глаза завися и зажмуря, будто слепы и хмуры; за стрельбу из ружей в городах и т. д.[4] Между прочим, Указом 1679 г. было постановлено всех тех преступников, коим следует по закону за их преступление отсечь руки и ноги, не чиня сей казни, ссылать в Сибирь на пашню с женами и детьми на вечное житье. Независимо от случаев, указанных в законе, ссылка практиковалась нередко как политическая мера в случае обвинения значительного числа лиц в преступлении, угрожаемом смертной казнью; так, ссылка была применена, например, к участникам псковского бунта 1650 г., бунта 1662 г., к сообщникам Стеньки Разина и т. д. Она же встречается и в виде меры против раскола, как, например, ссылка в 1660 г. знаменитого Аввакума, оставившего описание своего бедственного путешествия по странам даурским. В 1691 г. (№ 1404) был даже дан общий указ: «Которые люди... по их государскому указу и по соборному уложению и по особым статьям, по градским законам и в сыскном приказе довелись смертные казни, а той казни им не учинено, и тех воров указали они, Великие Государи, вместо смертные казни, пятнать и ссылать»; то же повторено и в Указе 1704 г.

Равным образом и по отношению к отдельным преступникам ссылка нередко являлась заменяющем наказанием при помиловании: «Довелся смертной казни, и Великий Государь помиловал, велел живот дать, вместо смерти сослать в ссылку». Ссыльные направлялись в разнообразные местности в украинные и понизовые места, позднее в Сибирь; но по большей части в законе не определялось место ссылки, что давало возможность направлять ссыльных туда, где чувствовалась наибольшая потребность в рабочих руках. Старая Русь почти не знала непроизводительной ссылки: ссылаемые «в службу», «в посад» и «на пашню» по прибытии на место одинаково тотчас шли в дело — кто на пашню, кто для делания засек и просек, а кто и прямо на то же государево дело, на котором он прежде проворовался. Ссыльным пашенным людям отдавалась земля и давалась ссуда на пашню, на лошадиную покупку и на всякий деревенский завод. Только в редких случаях опалы ссыльные заключались на месте ссылки в тюрьмы (Сергеевский). «Московское правительство относилось к ссыльным с большой благосклонностью и было чуждо какого-либо презрения к ним, отнюдь не считая их как бы отверженными, какими они считаются теперь; труды ссыльных, по воззрению тогдашней эпохи, составляли "службу", само состояние ссыльного определяется как чин»[5]. При таких условиях понятно, что в ссылку вместе с преступниками направлялись их жены и дети; иногда даже, как, например, в 1699 г. (№ 1690), в новопокоренный город Азов было предписано ссылать именно женатых, а не холостых, и из мастеровых или посадских людей, а не из военных[6]. Государство не выбрасывало преступника как ни на что не годного члена общества; по большей части, не лишало его прав; напротив, оно верило в его исправимость; оно хотело, как говорит грамота верхотурскому воеводе 1697 г., чтобы «однолично всякий ссыльный у того дела был и в том месте жил, где кому и у какого дела быть велено, и бежать бы на старину не мыслил». Хотя и в XVII веке сибирская ссылка в действительности не вполне соответствовала надеждам, возлагаемым на нее государством: невзирая на все меры, великое множество ссыльных (Сергеевский) «своими трудами питаться не хотят», «только того усматривают, что своровать», «за промысел никакой не принимаются, свои стачки и заводы пропивают, и бегут, бегут на старину»[7]. Но тем не менее даже противники ссылки (ср. Фойницкий) не могут не признать, что «задачи московской ссылки были весьма разнообразны, и правительство преследовало их с похвальною осторожностью и значительными успехами». «Рядом, рука об руку с охочими вольными людьми, шли подневольные, ссыльные, правда, большею частью самовольством», на подведение под руку Великого Государя немирных, неясачных инородцев. Они «проникают в неведомые земли, плывут по рекам до моря, воюют с инородцами, грабят их, приводят к шерти на царское имя, ставят остроги. За ними следом идет правительство: воеводы, как только получат известие, сейчас же шлют в поставленные острожки служилых людей, учреждают администрацию, отправляют туда пашенных ссыльных. А вольные завоеватели или приносят повинную и, легко получив прощение, обогащенные добычею, остаются жить на месте, или идут дальше и дальше, ища Великому Государю славы, а себе добычи» (Сергеевский).

Ссыльные люди шли в царево дело большей частью не по их выбору, а как государь укажет; но затем труд их был свободный. Введение же обязательного труда для ссыльных относится только к концу XVII века. В 1668 г. были поданы Винниусом в Посольский приказ[8] статьи, в коих говорится: «Всяких воров и бусурманских полонянников мочно на катарги сажать для гребли на цепях, чтобы не разбежались и зло не учинили; и чем таким ворам и полонянникам, которых по тюрьмам бывает много, хлеб туне давать, и они бы на катаргах хлеб заработывали...», причем в доказательство полезности такого предложения Винниус ссылается на обычаи иных государств. Но эти предположения долго не получали практического осуществления. Только в Указе 24 ноября 1699 г. (№ 1732) посадским людям за взятки определено: «И тем людям... сказать смерть и положить на плаху, а от плахи подняв, бить, вместо смерти, кнутом без пощады и сослать в ссылку в Азов с женами и с детьми, и быть им на катаргах в работе»[9]. В Азове работы продолжались до 1711 г., до передачи его туркам, затем с 1703 г. часть приговоренных пошла в Петербург на устройство порта и стоянки для флота, а затем в Рогервик (ныне Балтийский порт)[10]. С начала XVIII века, с открытием даурских рудников и горных работ в Нерчинске, открылись каторжные работы и в Сибири, в разных видах, хотя вместе с тем не прекращались работы и в Европейской России; так, в конце XVIII века каторжники направлялись в Оренбургский край на постройку Орской крепости, на разработку илецкой соли; в Новороссйский край на постройку укреплений днепровской линии, одним словом, туда, где ощущалась потребность в рабочих руках.

Каторжные работы назначались, во-первых, вечно, так что прекращались только за смертью или же за неспособностью к работам по дряхлости, увечью. По Указу 19 декабря 1707 г. (№ 2179) дряхлых и увечных велено отсылать в монастыри, где, заковав их в кандалы, держать в вечных работах; но позднее, по практике сибирской, такие лица по освобождении из тюрем отсылались в Сибирь на пропитание. Во-вторых, каторга назначалась срочная от 1 года до 20 лет, причем по Указу 1721 года каторжные по отбытии наказания возвращались на прежние места жительства, а по другим позднейшим указам подлежали ссылке на поселение[11].

Работы были первоначально корабельные, адмиралтейские, портовые, но позднее появляются работы рудниковые и заводские. Первая попытка распределения работ по важности преступлений была сделана лишь при императоре Павле I Указом 1797 г. (№ 18140), коим преступники разделены на три разряда: первый велено отсылать в Нерчинск и в Екатеринбург на работу в рудники на добычу золотых и серебряных руд и драгоценных камней; второй разряд — в Иркутск на тамошнюю суконную фабрику, а за неимением места — на поселение, а третий разряд — осужденных в смирительные и рабочие дома и другие казенные работы, отсылать к крепостным строениям; но это различие не представляло чего-либо точно определенного; так, в следующем же году было разъяснено, что в крепостные работы можно направлять только мужчин, осужденных в рабочие дома на большие сроки[12].

Равным образом оставалось неопределенным отношение каторжных работ к ссылке на поселение; так, например, Законом 14 января 1704 г. (№ 1957) пове-лено: а) виновных в смертоубийстве, измене и бунте казнить смертью; б) всех прочих преступников, подлежащих смертной казни, вместо оной бить кнутом и по заклеймении ссылать вечно на каторгу; и в) тех, которые по закону подлежат телесному наказанию и дальней ссылке, ссылать на каторгу на 10 лет без наказания. С этого времени и до Екатерины II ссылка на поселение соединяется с каторжными работами, а отдельно назначается только в виде исключения, например, Указом 30 января 1725 года (№ 4645) тех, коим за их вины ноздри выняты и уши и носы резаны и руки сечены, велено ссылать в Сибирь на вечное житье[13], или же, по особому монаршему милосердию, иногда ссылка назначается и за тяжкие государственные вины[14]. Но с Екатерины II поселение снова появляется как самостоятельное наказание, и притом с ярко намеченным стремлением к колонизации необитаемых или малонаселенных частей Азиатской России, а отчасти и Оренбургского края. Правительство предписывало отводить ссыльным земли, давать семена и инструменты, освобождать на первое время от податей. Ссыльные сажались на казенную пашню, а неспособные причислялись к селениям старожилов. Но как в XVII веке жаловались албазинские пашенные ссыльные, что в ссуду даваны им были кони старые и жеребята молодые, которые ни в соху, ни в борону не годились, ральники даваны старые и ломаные; как в XVII веке шли вечные пререкания московского правительства с сибирскими воеводами о том, что они по ссыльному делу плутуют, своевольничают и корыстуются, так все те же неустройства и с еще большей силою проявляются и в XVIII веке[15]. Не помогла и жестокая расправа Петра в 1721 г. с первым сибирским губернатором князем Гагариным; за ним следовали не менее памятные в истории Сибири деятели, как Чичерин, Пестель, Трескин и их помощники — Лоскутов, Белявский[16]. Кроме того, ссылка страдала отсутствием правильной организации, что по необходимости приводило к страшным беспорядкам на месте и делало призрачными все предположения правительства о колонизации отдельных местностей[17].

Пребывание Сперанского в Сибири и личное знакомство с нашей ссылкой, со всей ее неурядицею вызвало у него стремление изменить ссылку в ее сущности[18]. Поэтому, как и в общем управлении Сибирью, Сперанский стремился заменить, как он выражался, домашнее управление ссылкою публичным и служебным[19]. Результатом было издание в 1822 г. Устава о ссыльных, лежащего в основании ныне действующих законов о ссыльных. Устав определил соотношение между каторгой и поселением, причем последнее в высших своих степенях примкнуло к каторге; на устройство поселенцев в Уставе было обращено особое внимание. Они были разделены на шесть категорий: 1) временные заводские рабочие, работавшие вместе с каторжными, но не более 1 года; 2) дорожные рабочие, направляемые преимущественно на устройство путей сообщения; 3) ремесленники; 4) слуги; 5) поселенцы — причисляемые к деревням старожилов или водворяемые в новых поселениях, и 6) неспособные. Попытка Сперанского («Ссылка в Сибирь») приурочить ссыльных к работам сразу же оказалась несостоятельной. Фабрики и заводы, переполненные каторжными, уклонялись от приема ссыльных, и во всей Западной Сибири только на одной омской суконной фабрике работали ссыльные, но и там их число не превышало в 1837 г. двухсот; разряд дорожных работников фактически не существовал и вскоре (в 1828 г.) был уничтожен. Ремесленные дома были упразднены в Томске в 1830 г.; а в 1836 г. удержан только иркутский дом, но и он падал, и в 1852 г. в нем было всего 56 мужчин и 42 женщины, а доходу получено только 86 копеек (прежде он давал до 3000 рублей). Цех же слуг, по заявлению генерал-губернатора Горчакова, упадал сам собою от основательной недоверчивости жителей к людям развратным. В Своде законов уголовных 1832 и 1842 гг. юридическое значение и каторги, и поселения осталось крайне неопределенным; о каторге Свод говорил в числе других видов наказания работами, причем каторге противополагалась работа крепостная, работа в портах и на фабриках[20]. К ссылке, кроме ссылки в работы, относилась ссылка на поселение и временная ссылка на житье.

Упорядочение высших наших наказаний, хотя главным образом внешнее, было внесено в законы уголовные Уложением 1845 г. и дополнительными Постановлениями от 15 августа 1845 г. (№ 19284) о распределении и употреблении осужденных в каторжные работы, принявшими по отношению к каторге два основных признака, определяющих ее относительную тяжесть. Во-первых, сроки работ, причем введены были работы бессрочные, которые, однако, как указывали составители закона, не должны считаться восстановлением работ вечных, отмененных Законом 1828 г., а означают только, что для лиц этой категории прекращение работ будет зависеть от нравственного исправления преступников, засвидетельствованного их начальством. И во-вторых, тяжесть работ, причем составители Уложения различали три заранее установленные степени: работы рудниковые, крепостные и заводские, которые и назначались соответственно тяжести преступлений; каждый из этих видов в Уставе о ссыльных именовался разрядами: первый, второй и третий.

Но это последнее деление, являвшееся с точки зрения исполнителей наиболее важным, представлялось в двояком отношении неудобным. Во-первых, предположение законодателя, что всякая работа одного рода всегда будет тяжелее какой-либо работы следующего рода, представлялось очевидно несостоятельным, так как каждый род допускает весьма различные оттенки. Притом же тяжесть работы подневольной не определяется одною только степенью физического напряжения при работе, но зависит от всего порядка содержания заключенных, а в этом отношении какого-либо единства или соответственности порядка заключения с тяжестью преступления не могло уже быть потому, что каждый род каторжных работ находился в заведовании различных ведомств: рудники — горного, крепости — военного, заводы — казенных палат. Во-вторых, заранее можно было сказать, что спрос на рабочие руки по каждой категории каторжных работ не будет пропорционален числу лиц, приговариваемых по той или другой степени сего наказания, так что необходимо было допустить замену одного вида другим.

Действительность вполне подтвердила эти опасения. Из работ в рудниках, говорит С. В. Максимов тяжки ломка пород, добывание глыб, тяжки тем, что целый день в подземелье, без божьего света, в удушливом воздухе, страшны они тем, что «дыркой бьет» при быстром неожиданном взрыве боковой скважины или «горой давит» при неумелом отломе. Но несравненно легче работа переносная, когда отбитая глыба, поднятая из шахты, переносится в сортировочные склады и оттуда в рудораздельное отделение; несравненно физически легче были работы в золотопромывательных промыслах, так как даже самая тяжкая — унос промытого, ненужного песка («хвосты убирать») считалась тяжкою только благодаря продолжительности, однообразию и кажущейся бесполезности.

Наоборот, в работах заводских, считавшихся по Уложению самыми легкими, были такие, которые могли конкурировать с рудниковыми; таковы были на солеваренных заводах (селенгинском, троицком и устькутском) гонка рассола из источников по желобам, особенно зимою, или работа в варницах, где редкий рабочий выдерживал более двух месяцев.

Но особенно тяжко, говорит Максимов, было в сибирских крепостных ротах, например в Омской крепости, описанной, между прочим, и Ф. М. Достоевским в «Мертвом доме»; содержание в ней считалось тяжелее всякого рудника или промысла Нерчинского округа.

Еще важнее был второй недостаток деления каторги на виды. Уже по Уложению изд. 1845 г. (ст. 74, ст. 72 по Уложению 1866 г.) работы в рудниках могли быть заменяемы работами в крепостях на те же cpoки, а для женщин (ст. 75 по изд. 1845 г., 73 по изд. 1866 г.) работы в рудниках и крепостях заменялись работами на заводах, первоначально с увеличением на срок в расчете полтора года за год, а после Закона 17 апреля 1863 г.— без увеличения. Затем, Законами 1859 и 1869 гг. (прим. 1 к ст. 560 Устава о ссыльных по прод. 1886 г.) дозволено каторжных, приговоренных к работам на заводы, обращать в рудники с зачетом полтора года за год работы рудниковой. Наконец, еще в 1845 г. Положением о местах заключения допущено временно, в случае сокращения работ в рудниках или по необходимости умножения рабочих на заводах, переводить туда и каторжных первого разряда без продления сроков.

Жизнь вынудила допустить еще более разнообразные случаи замены, обратив наше высшее уголовное наказание в нечто мифическое, совершенно не соответственное закону. Суд по-прежнему приговаривал и в рудники, и в крепости, и т. п., зная, что его приговор в действительности мертвая буква и что каторжный или будет бродяжничать в Сибири, или просто будет сидеть в каком-нибудь остроге.

Причина этого заключалась в том, что карательная сторона каторжных работ стояла на втором плане. Государство собственно не наказывало, а снабжало только рабочими руками преступников разные ведомства. Каторжное хозяйство носило на себе как бы отпечаток того же крепостного хозяйства, коим жила вся тогдашняя Россия. На первом плане стояли не интересы юстиции, а интересы ведомств и иногда даже, к сожалению, одни только выгоды лиц, заведующих каторгой. Оттого падение крепостного права совпало с полным распадением каторжной работы.

Прежде всего уничтожилась крепостная каторжная работа: число вновь строящихся крепостей уменьшилось, а для производящихся построек военное ведомство нашло каторжный труд невыгодным, само же помещение каторжных внутри крепостей — неудобным в военном отношении. Поэтому в 1864 г. (Полное собрание законов 40832) прекратилась отсылка в крепости и приговоренных велено направлять на заводы и фабрики, а с 1870 г.— в устроенное для них специально каторжное отделение в Тобольске (примеч. 5 к ст. 583 Устава о ссыльных, по прод. 1876 г.), где до 1876 г. помещались и приговоренные к каторге лица военного звания, переведенные затем в Усть-Каменогорск.

Столь же непрочным оказался и третий разряд. Фабрики и заводы, а особенно винокуренные, открывались без всякого плана, весьма часто в местностях, которые в них вовсе не нуждались, иногда только в интересах строителей и заведующих, а потому или оставались без дела, или работали в убыток. Поэтому Министерство финансов с начала царствования императора Александра II стало закрывать эти заводы и фабрики или передавать их в частные руки, вовсе не заботясь о том, что будет с находившимися там ссыльными[21].

Не лучше было и положение каторжных в рудниках, где также делались различные опыты, не имеющие ничего общего с интересами юстиции. Так, в конце сороковых годов по предложению горного начальника Разгидьдяева были почти прекращены работы в серебряных Нерчинских рудниках, а все ссыльнокаторжные направлены на золотоносные Карийские россыпи, на которые возлагались большие надежды. В 1850 г. от стечения на Каре громадного числа каторжных, которым приходилось жить в тесных, сырых, неподготовленных тюрьмах, работать нередко по колено в грязи, начались страшные повальные болезни; по свидетельству Максимова, умерло в год более тысячи человек[22]. Но и Кара стала принимать все менее и менее ссыльных, затем прекратился прием и на рудники, находившиеся в заведовании Кабинета Его Величества, так как Кабинет находил более выгодным труд свободный.

Рядом с праздностью каторжных нельзя не отметить и отсутствия надзора за ними, отражавшегося невероятным количеством побегов. В Енисейской губернии, например, с 1828 по 1833 гг. было в бегах: с кайенского завода 259 из всего числа 285, а с троицкого солеваренного — 290 из 680.

Таким образом, к концу шестидесятых годов вся каторжная система была расшатана и высшее наше уголовное наказание вовсе не существовало, что и вызвало известные Временные правила 18 апреля 1869 г. (Полное собрание законов № 46984), вошедшие в примеч. 1 к ст. 4 Устава о ссыльных (по прод. 1886 г.), на основании коих в Сибирь на каторгу могли быть направляемы только каторжные из Сибири и зауральских частей Пермской и Оренбургской губерний, а из прочих местностей — женщины и мужчины, за которыми последуют их семейства.

Все прочие каторжники должны были размещаться в особо приспособленных для того тюрьмах: новоборисоглебской, новобелгородской, илецкой, виленской, пермской, симбирской и псковской (четыре последние тюрьмы в начале 80-х годов обращены в исправительные тюрьмы), а равно и в сибирских тюрьмах—двух тобольских и александровской близ Иркутска. При этом закон не определял подробно ни устройства этих тюрем, получивших в народе название «централок», ни порядка содержания в них арестантов[23]. Только в 1875 г. Законом 22 мая было разъяснено, что так как эти тюрьмы соответствуют каторге, то по отсидении в них сроков, определенных для пребывания в разряде исправляющихся, преступники ссылаются в Сибирь на поселение.

Вместе с тем же законом было предоставлено генерал-губернатору Восточной Сибири выслать до 800 человек на остров Сахалин для отбывания каторги там, и таким образом положено начало сахалинской ссылки.

Относительно ссылки на поселение Уложение 1845 г. ввело только разделение ее на две степени, смотря по отдаленности места поселения, а в остальном Устав 1822 г. сохранил свое полное действие.

В 1827 г. снова был сделан опыт поселения 6 тысяч ссыльнопоселенцев в Енисейской губернии; на первоустройство было отпущено из казны 480 тысяч рублей. Поселенцы должны были быть снабжены инструментами, семенами, скотом и продовольствием, на каждую семью был назначен 15-десятинный надел; на каждом дворе должно было быть поселено четыре человека: трое рабочих и один кашевар. С 1829 г. приступили к заселению деревень, и по отчетам оно шло отлично. Но в 1835 г. осматривал эти поселения генерал-губернатор Броневский и нашел, что все разбежались, причем не удивился этому, до такой степени все условия поселения были непригодны для хлебопашества и не соответствовали всей обстановке русского крестьянства[24]. Немудрено, что большинство поселенцев бежало, а из небежавших значительная часть ушла на отхожие заработки, а оставшиеся преимущественно занимались преступной деятельностью, особенно конокрадством, «чему ("Ссылка") немало способствовало небрежное, а иногда даже прямо снисходительное отношение начальства к этому явлению». В конце концов поселение к началу сороковых годов пришлось закрыть. Для ссыльных же, поступивших в рабочие разряды, недоставало занятий, так что огромная масса их зачислялась прямо в разряд неспособных. Равным образом крайне трудным для разрешения оказался вопрос о несоразмерном отношении полов между ссыльными, о недостатке женщин, препятствующем правильной колонизации. Этим вопросом было уже занято московское правительство, предписывавшее, даже под строгим наказанием, сибирским крестьянам выдавать своих дочерей за ссыльных; но с увеличением числа ссыльных этот вопрос получил еще большее значение. По исследованиям Анучина[25], между ссыльными была 1 женщина на 6 мужчин, а из добровольно следовавших за мужьями приходилась 1 на 30 мужчин. В 1825 г. правительство прибегло даже к такой мере, как покупка у инородцев детей женского пола, а с тридцатых годов стало выдавать денежные награды за брак с ссыльными[26], на что ассигновывались ежегодно по § 8 тюремной сметы кредиты; например, в 1842 г.— 5 600 рублей, t

Неудачные поселенческие опыты привели даже к тому, что император Николай I, бывший вообще сторонником ссылки[27], в 1835 г. высказал мысль об отмене ссылки на поселение, оставив таковую лишь для каторжных. Но Государственный Совет (рассматривавший этот вопрос в 1837—1838 и в 1840 гг.), несмотря на защиту этой мысли министрами внутренних дел (граф Блудов) и юстиции (Дашков), присоединился к мнению Сперанского, участвовавшего в первых заседаниях департаментов, доказывавшего, что ссылку заменить нечем и что одна Сибирь может принимать ссылаемых в достаточном числе не только с наименьшим вредом в настоящее время, но и не без пользы для будущего.

Дальнейшая история каторги и поселения является продолжением их фактического разложения, а в соотношении с этим и постоянных видоизменений законодательных определений; возникшая в 1875 г. сахалинская каторга тоже не вполне оправдала возлагавшиеся на нее надежды. Как говорится в «Обзоре» Главного тюремного управления: «Исследование ссылки подтверждало существующее мнение о расстройстве и дальнейшей непригодности этого наказания. Ввиду этих неустройств ссылки, как в нашей литературе, так и в наших административных и законодательных учреждениях, поднимался вопрос о полном уничтожении всех видов ссылки, более 200 лет просуществовавшей в нашем законодательстве, и замене ее тюрьмою в обширном смысле[28], но я, со своей стороны, ввиду громадной практической важности последствий для общественной безопасности такой радикальной реформы и ввиду проблематичности ожидаемых от нее результатов, позволяю себе и теперь повторить соображения, высказанные мною в первом издании лекций, в 1892 г. Я даже думаю, что после Закона 10 июня 1900 г. и введения нового Уложения эти соображения получили еще большее значение по отношению к тем видам ссылки, которые сохраняются и ныне.

Первый и главный аргумент всех противников нашей ссылки — это ее история, бесплодность всех разнообразных попыток устроить колонизацию путем ссылки преступников. Но, перебирая все эти указания, даже в официальных документах, как, например, в записи проф. Фойницкого 1874 г., мы встречаемся, в подтверждение этой мысли, с теми же фактами, которые почти все приведены мною выше. А. Чехов в своем прекрасном труде о Сахалине, 1895 г., приводя примеры многих совершенно неудавшихся поселений, указывает большей частью на одну причину — отсутствие не только разумности, но и простой добросовестности в их выборе. Например, в 1884 г. было основано поселение «Галкино-Врасское, место красивое, но затопляемое совершенно не только весною и осенью, но и летом в сильные дожди; отводившему поселение заинтересованные поясняли это, но их не слушали, кто жаловался, тех секли». Далее он приводит другой пример, как юный чиновник со свитой поехал за 20 верст выбирать новое место для нового поселения; пробыв там часа три, осмотрели, одобрили, и затем говорили, что прогулка вышла очень милая. Еще грустнее приводимая им эпопея поселения в Такойской долине вольных поселенцев в 1868 г. А. Чехов говорит, что «русский интеллигент до сих пор только и сумел сделать из каторги, что самым пошлым образом свел ее к крепостному праву», но он же прибавляет: «...чиновники, которым была вверена сельскохозяйственная колония, в громадном большинстве случаев до своего поступления на службу не были ни помещиками, ни крестьянами и с сельским хозяйством не были знакомы вовсе».

Разумный крестьянин, староста из помещичьей экономии могли бы там сослужить службу в хороших руках, а на что были пригодны чахлые и худосочные продукты канцелярщины, переполненные сладостными воспоминаниями о Варьете или Омоне, а на более высших окладах о Кюба и кабачках Монмартра. Можно ли твердо опираться на исторические данные этого рода при разрешении непригодности ссылки вообще и сахалинской в частности? Не будет ли это сходно с требованием уничтожения армейского интендантства на основании данных Крымской войны и не пришлось ли бы нам отказаться не только от ссылки, но и от тюрьмы? Невероятные рассказы о взяточничестве и самодурстве сибирской тюремной администрации встречаем мы у Максимова; достаточно призрачные указания на, по меньшей мере, неблаговидное отношение к казенному имуществу местных тюремных деятелей находим мы даже в официальном обзоре Главного управления и в особенности в последнем официальном труде о ссылке в Сибирь, но ведь все эти указании относятся и к сибирским тюрьмам, и нельзя же считать эти злоупотребления неизменной принадлежностью сибирской ссылки. В этом отношении нельзя в особенности не указать на отчет бывшего начальника Главного тюремного управления А. П. Саломона, где сообщены почти невероятные сведения о том состоянии, в котором он нашел только что ремонтированные и вновь выстроенные каторжные тюрьмы Восточной Сибири. Единство центрального управления, стремление принести пользу делу, введение правильного контроля и отчетности, допущение более широкого общественного контроля и, наконец, самый совершившийся ныне факт приближения Сибири к центру государства великой Сибирской железной дорогой, пароходной системой дает в этом отношении некоторые надежды[29].

Указывают далее на то, что вполне рациональное начало распределения ссыльных по разрядам, согласно их способностям, введенное Уставом 1822 г., оказалось на практике совершенно непригодным и отменено в законодательном порядке; что процент дряхлых и неспособных между ссыльными так велик, что содержание этого ни на что непригодного элемента тяжелым бременем ложится на местное население. Ссылка, говорит проф. И. Я. Фойницкий («Исторические записки»), страшно развивает бродяжничество: масса лиц возвращается в Европейскую Россию, еще большие толпы странствуют по Сибири, где число бродяг определяется до 30 тысяч. Цифра болезней и смертности между ссыльными изумительна: она в 4—15 раз более заболеваемости свободного населения[30]. Половина арестантских детей, следующих в Сибирь, умирает на пути; развивающиеся на месте разврат и пороки оставляют в живых ничтожный процент; даже оставшиеся в живых ссыльные, благодаря изнурительным условиям пересылки и водворения, осуждены на бесплодие; ссылка, продолжает эта официальная записка, не удовлетворяет ни условиям колонизации, ни условиям правильной наказуемости; она не обеспечивает Россию от преступлений и не спасает от рецидива. Все интересы свободного народонаселения приносятся в жертву небольшой группе ссыльных. Вполне правильным, далее, находит записка мнение адмирала Посьета, что такой богатый край, как Сибирь, в два с половиной раза больший, чем Россия[31], не может быть местом ссылки для преступников, что с него надо снять название «страны преступников». Наконец, указывается на дороговизну ссылки, на дороговизну управления и надзора за ссыльными, на дороговизну пересылки.

Но как бы ни были справедливы эти упреки нашей ссылке, большинство из них, на мой взгляд, не имело принципиального характера, а теперь, после введения нового Уложения и ограничения числа ссылаемых, потеряло и практическое значение.

Несомненно, что побеги были многочисленны, хотя мы и имеем только отрывочные цифровые данные[32]; но эти побеги относятся не к одним поселенцам: огромное число бегает из острогов, с пути; да и что удивительного в этой цифре при том положении, в котором находятся этапы и остроги Сибири, при их невероятном переполнении. Бегает много и поселенцев, но знаем ли мы, при каких условиях совершаются эти побеги? Мы не должны забывать, что огромный процент поселенцев составляют дряхлые и неспособные, которые отчасти силою закона направляются бродяжествовать, снискивая себе пропитание не трудом, а благотворительностью, и не в богадельнях или работных домах, а на воле, Христовым именем; что, даже по позднейшим отчетам, ссыльные приселяются к деревням и городам при таких условиях, благодаря коим они действительно не могут существовать в местах поселения.

Не удалось распределение ссыльных по разрядам. Но знаем ли мы, как производилось это распределение, требовавшее большого понимания дела и желания служить ему? Если же справедливо то, что говорил по этому поводу Максимов[33], то что же удивительного, что ожидания успешности этой меры не оправдались[34].

Далее, совершенно верно, что условия ссылки, состояние этапов и тюрем таковы, что они страшно развивают болезни и смертность, что при этом особенно много умирает детей, следующих за родителями, что ссыльные приходят в ссылку изнуренные физически и развращенные нравственно. Но все эти недостатки не имеют принципиального значения.

Указание на развращающее влияние ссылки на Сибирь, выражающееся в значительной ее преступности, не подкрепляется точными цифровыми доказательствами, а между тем существует ряд свидетельств лиц, близко знакомых с ссыльной жизнью Сибири, совершенно иного рода289. Что же касается влияния ссылки на рецидив в России, то любопытные указания находятся по этому предмету у самого же И. Я. Фойницкого («Учение о наказании»), который указывает, что во Франции процент рецидивистов вообще около 32; в Англии к 1878 г. он доходил до 78, в Пруссии — до 28, а в России — 201[35]. Далее мы увидим, что процент рецидивистов в тюрьмах для тяжких преступников Франции и Германии доходил почти до той же высоты, как и приведенная И. Я. Фойницким цифра для Англии, а у нас, как видно из отчета Министерства юстиции за 1895 г., рецидивистов в числе судимых судебными местами было:

Годы

Общими судебными местами

Миров, устап.

1889—93 гг.

21,5

17,5

1894 г.

20,1

18,0

1895 г.

29,8

18,2

Причем по поводу значительного увеличения числа рецидивистов в 1895 г. Министерство юстиции замечает, что это объясняется уменьшением числа подсудимых по Манифесту 1894 г., не распространявшемуся на обвиняемых в краже, между осуждаемыми за которую процент рецидивистов доходит до 50-ти.

Не можем же мы объяснить эти цифры рецидива пенитенциарным влиянием наших низших видов лишения свободы, а с другой стороны, не можем их поставить и на счет нашей плохой регистрации; они, по моему мнению, лишают нас возможности утверждать, на основании русского опыта, что ссылка как наказание является мерой, практически не пригодной. Мы можем разве говорить, что в том виде, в каком мы застаем ссылку у нас, она была нецелесообразна и требовала существенных изменений.

Прежде всего надо иметь в виду, что понятие ссылки у нас представлялось сложным; что под общим именем ссыльных, идущих ежегодно в Сибирь по этапу, подразумевалось несколько совершенно различных категорий. В этом отношении прежде всего нужно различать ссылку судебную и административную. Ссылка судебная распадалась на ссылку в каторгу, на поселение, на житье (до Закона 1900 г.) и на водворение; принудительное административное переселение в Сибирь также распадалось на высылку в Сибирь переданных в распоряжение правительства мещанскими и крестьянскими обществами, высылку непринятых обществами по выходе из арестантских отделений и ссылку административно-политическую, в интересах общественной безопасности.

В каком отношении стояли между собою эти категории, можно видеть из следующих цифровых данных, заимствованных из представления Министерства внутренних дел[36].

Общее число ссыльных в Сибирь в XVII и XVIII столетиях неизвестно, вероятные цифры имеются только с 1807 г., а более точные — с 1882 г.

Годы

Общее число

В год

1807—13

11245

2035

1814—18

12381

2476

1819—23

22848

4570

1824—28

55219

11044

1829—33

36703

7341

1834—38

41154

8231

1839—43

38359

7670

1844—48

31 285

6257

1849—53

27821

5566

1854—58

37307

7461

1859—63

42094

8419

1864—68

60589

12118

1869—73

73448

14690

1874—78

91921

18384

1879—83

86156

17231

1884—88[37]

69151

13830

1889—94

61141

12270

1894—98

67069

13414

Всего же сослано с 1807 по 1823 г.— 46474, с 1824 по-,1886 г.— 672856, с 1887 по 1898 г.—157 191, а всего — 876 521; но как распределялись эти ссыльные? Как указывает представление, точные цифры имеются только с 1882 г., а именно:

В Сибирь поступило с 1882 по 1889 г.[38]

мужчин

женщин

Каторжных

12478

1026

Поселенцев

20651

1287

Сосланных на житье

1472

63

Сосланных на водворение

13422

613

Непринятых обществом

21929

1297

Удаленных обществом

9015

541

Административно-ссыльных

2820

404

Добровольно следующих семей

42533

Итого

129601

В год

16200

Таким образом, на 1 тыс. ссыльных, поступивших в Тюменский приказ, получалось:

Каторжных

104

Поселенцев

168

Сосланных на житье

12

Сосланных на водворение

108

Непринятых обществом

182

Высланных обществом

73

Административно-ссыльных

25

Добровольно следующих

328

А сведя эти цифры к более крупным категориям, мы получим:

По судебным приговорам

392

В административном порядке

280

Добровольно следующих

328

Несомненно, что это общее число ссылаемых в трояком отношении вредно действовало на ссылку: своей численностью, крайне затрудняя пересылку, заполняя этапные помещения и пересыльные тюрьмы; непригодностью значительного числа лиц, входящих в число ссыльных, к колонизации, как, например, значительного числа престарелых, физически неспособных к работе, и, наконец, самими условиями их поселения, прямым переходом на свободу лиц, совершенно к тому не подготовленных. Возможное уменьшение численности ссыльных и изменение их состава являлось существенно необходимым для возможности сохранения поселения в тех случаях, где эта мера представлялась действенной.

Теперь, с отменой и ограничением ссылки и административной, и отчасти судебной, я полагаю, что ссылка на поселение могла бы сохраниться безусловно в том объеме, какой ей присвоен Уложением. Принимая за последние годы число поступавших в Сибирь (за исключением Сахалина) каторжных в 1.700[39] человек, мы получим ежегодное поступление на поселение около 1.200 человек, причем, ввиду значительного среднего возраста этих лиц, действительный прирост поселенческого населения не будет представляться значительным. По той же причине по отношению к этой группе, для лиц, за которыми не последуют их семейства, не представит непреодолимых затруднений и вопрос о непропорциональности ссылаемых мужчин и женщин. Если этот элемент и не представится достаточным для самостоятельной колонизации, то он всегда может быть годен для прикаторжного поселения. Вторую группу составляют ссыльно-поселенцы. Число их до Закона 1900 г. было очень значительно, составляя до 1953 в год[40], причем в это число входил значительный процент (например, в 1882 г.— 63%, в 1888 г.— 55%, в 1895 г.— 58%) приговоренных за святотатство, отягченную или многократную кражи, грабежи и разбой. Очевидно, что это население, привыкшее к легкой наживе, к жизни не трудясь, к бродяжеству, прямо переводимое после суда на поселение, было непригодно для ссылки колонизационной; но этот вид ссылки исчез. В ином положении находится ссылка на поселение за некоторые специальные преступления, в особенности, например, за пропаганду раскола, за тяжкие случаи общественных беспорядков и т. п. Все очевидцы одинаково свидетельствуют о прекрасном состоянии раскольничьих поселений. Иркутский генерал-губернатор во Всеподданнейшем отчете за 1885 г. говорит, что образованные в Якутской области скопческие селения Маркинское, Снольское, Хатын-Арийское не только существуют, но в полном смысле слова благоденствуют; занятия хлебопашеством и огородничеством не только удовлетворяют их собственным потребностям, но обеспечивают в значительной степени продовольствие местного населения. Заменить для лиц этой группы поселение исправительным домом было бы бесполезной жестокостью, да и число приговоренных этого рода, конечно, будет весьма невелико. Далее, ссылка на житье в Сибирь вкладывалась таким ничтожным процентом в ссылку, что ее отмена или удержание существенного значения для общего хода ссылки иметь не могли, но само это наказание признано непригодным и ныне исключено из системы карательных мер. Иную роль играл последний вид судебной ссылки — ссылка на водворение, сохранявшаяся за бродяжество. Это наказание, без соединения его с предварительным заключением, независимо от его малой репрессивности, по единогласному отзыву всех, поставляло самый вредный и опасный элемент ссылки, по влиянию этих лиц, прошедших, по народному выражению, и огонь, и воду, и медные трубы, на других пересылаемых, и по их непригодности к непосредственной колонизации. Но уже за последние годы, с введением ссылки бродяг на Сахалин, число бродяг стало заметно уменьшаться; а ныне, когда эта высылка только дополняет долгосрочную отдачу в исправительные дома и высылаемые всегда будут направляться на Сахалин, процент этой группы ссыльных, вероятно, еще более понизится, тем более что по Уложению и само понятие бродяжества существенно изменилось.

Что касается административных ссыльных, составлявших вместе со следующими за ними семействами около половины всего числа переселяемых, то и их число после Реформы 1900 г., надо надеяться, настолько сократится, что не будет вредно влиять на ссылку судебную.

Таким образом, казалось бы, России не представляется достаточных оснований совершенно отказаться от своего стародавнего наказания, так подходящего и к ее территориальным условиям, и к сельскому складу народной жизни; она, думается мне, могла бы сохранить эту меру в виде: а) каторжного поселения, как безусловного последствия для каждого отбывшего каторгу, и б) ссылки — за некоторые особые преступления[41].

При этом сохранение ссылки, даже в том размере, который ей придан действующим Уложением, предполагает изменение условий, ее сопровождающих.

Во-первых, возможное улучшение условий пересылки, и притом не только в физическом, но и в моральном отношении. То, что сделано уже в этом отношении ныне, дает полную возможность ожидать еще большего улучшения в будущем при уменьшении числа пересылаемых.

Во-вторых, введение пенитенциарного начала и в каторжные тюрьмы. Учинение тяжкого преступления, как учит тюремный опыт, еще не делает преступника безусловно отверженным, да, наконец, если нельзя рассчитывать на перерождение закоренелых злодеев, то во всяком случае можно стремиться к устройству каторжных помещений таким образом, чтобы они не усугубляли преступную развращенность заключенных.



[1] В более древнем праве некоторое подобие этому наказанию представляет «поток». Этим термином в законах градских даже переведено слово «exilium». Ср. также Сергеевич «Лекции».

[2] Ср. ряд примеров у И. Фойницкого в «Наказании».

[3] Подробные данные у Н. Сергеевского, «Наказание в русском праве XVII века», глава IV; также обстоятельно изложена история ссылки у И. Фойницкого в «Наказании»; ср. также официальный труд: «Ссылка в Сибирь, очерк ее истории и современного положения», 1900 г., изданный комиссией Н. В. Муравьева; Жижин, «Ссылка в России», «Журнал Министерства юстиции», 1900 г., № 1 и 2.

[4] Новоуказные статьи 1669 г. Ср. также Указы 1653 г. (№105), 1660 г. (№271), 1663 г. (№343), 1681 г. (№873); 1683 г. (№ 1002) и т. д. Примеры из эпохи Петра Великого ср. у Филиппова.

[5] «Ссылка в Сибирь».

[6] Замужние женщины, по-видимому, в ссылку не направлялись. Так, в Указе 1687 г. (№1266) говорится: «Которые люди доведутся ссылки мужеска пола и тех посылают с женами их, а за женино воровство мужей в ссылку не ссылают, а одну ее Катерину от мужа сослать не довелось же». Сергеевский.

[7] Ср. также грамоту патриарха Филарета сибирскому архиепископу Киприану 1622 г., «Собрание государственных грамот и договоров», т. III, №60, или челобитную албазинских ссыльных 1682 г. и выписки из нее у Сергеевского.

[8] Статьи посольского приказа переводчика Андрея Винниуса о постройке катарг, или весельных судов, на Каспийском море, напечатаны в дополнение к Актам историческим», т. V, № 80.

[9] Максимович полагает, что название их происходит от венецианских катарг, или галер (суда в три ряда весел — triremis), и перенесено к нам Петром Великим после путешествия по Европе, так как в его журнале («Отечественные записки» 1848 г., №4) говорится: «Как приедет корабль или катарга»; но что такое название было известно ранее путешествия Петра, это видно из приведенного выше предложения Винниуса и из памятников более ранних. Ср. Сергеевский. Слово «катарга», во всяком случае, тождественно со словом «галера», и в указах оба выражения употреблялись безразлично. Из указаний Елагина «История русского флота» (приведены у Филиппова), видно, что первая 32-весельная галера была заказана в Голландии и доставлена в Архангельск в 1695 г., что первые преступники, употреблявшиесз на галерные работы, были стрельцы, после стрелецкого бунта 1698 г., которые отбывали службу на галерах «Периная тягота» и «Заячий бег» во время плавания в Керчи.

[10] Причем в такие работы за надобностью в рабочих руках назначались и тяжкие, и маловажные преступники, как, например, несостоятельные должники, не пожелавшие брить бороду и т. п. Характеристично в этом отношении письмо Петра Великого князю Ромоданов-скому от 23 сентября 1703 г.: «Ныне зело нужда есть, дабы несколько тысяч воров (а именно, если возможно, 2 тыс.) приготовить к будущему лету, которых по всем приказам, ратушам и городам собрать по первому пути и которые посланы в Сибирь, а ныне еще на Вологде». Филиппов.

[11] В 1788 г. (№ 16621) для умножения при нерчинских заводах хлебопашества постановлено: селить при самих заводах и таких преступников, которые еще способны к каторжным работам, если они пробыли в работе не менее 5 лет и пришли в раскаяние о своем преступлении и подали явные тому опыты добропорядочной жизнью и устройством своего хозяйства. Они обрабатывали казенные пашни.

[12] Н. Сереевский, «Пособия», с. 144, замечает: развивая широко ссылку в каторжные работы, правительство, однако, весьма мало заботится о внутреннем порядке института: ни порядок управления ссыльными, пересылка и распределение их, ни порядок работ законами почти не определяются. Правительство забывает даже самые элементарные приемы, выработанные предыдущей эпохой; оно не принимает мер к тому, чтобы в работу не были ссылаемы люди, ни к какому труду не способные. Дело доходит в этом отношении до того, что на работу ссылаются люди с отсеченными правыми руками. В тех же случаях, когда извлечение каторжного труда из преступников не предполагалось, устраняется нередко и всякая забота о дальнейшей судьбе ссыльного: преступники ссылаются в отдаленные города без всякого определенного положения в новом месте жительства, так сказать, на произвол судьбы, «а пропитание им иметь,— говорится в приговорах,— от трудов своих», явление, вовсе невозможное в ХУП веке.

[13] Также относительно преступниц, не подлежащих смертной казни, рядом указов императора Петра I было установлено: таких баб и девок, как не способных к работам каторжным, отсылать в прядильные дворы на срок или по смерть; с 1751 г. (№9911) они отсылались в Сибирь на житье.

[14] Таковы случаи ссылки — князя Меншикова, герцога Бирона, Остермана, Миниха, Головкина и многих других. Кроме того, в судебной практике сложился обычай приговаривать к каторге только преступников моложе 45 лет, а более старых отсылать на поселение. Этот обычай прекращен разъяснением Правительствующего Сената 1812 г. Ср. Максимович.

[15] Указом 1773 г. 30 ноября (№14077) Екатерина временно приостановила ссылку в Сибирь и Оренбург, указав отправлять приговоренных в Александровскую крепость, Азов, Таганрог, Финляндию и Ригу; но Указом 1775 г. марта 31 (№ 14286) это распоряжение было отменено.

[16] Подробные данные о их деятельности у Максимова, «Сибирь и каторга» в 3-х т., 1871 г., 2-е изд. 1891 г. А подвиги при Екатерине иркутского губернатора Немцова, лично предводительствовавшего разбойничьими шайками, и горного начальника, крестника Екатерины В. В. Нарышкина представляют нечто сказочное. Максимов, т. 3-й, стр. 11, 318 и след., рассказывает про Нарышкина, очевидно или сумасшедшего, или перепившегося до галлюцинаций, что он составил гусарский полк из тунгузов, ходил из нерчинских заводов по братской степи на Иркутск с войском, пушками и колоколами против Немцова и дорогой грабил обозы, издавал указы, производил в чины колодников, учредил новый праздник «открытие новой благодати»; в день рождения Екатерины приглашал к столу наиболее дурных ссыльных, а чиновников заставлял прислуживать.

[17] Насколько велика была неурядица, можно видеть, например, из того, что в 1773 г. в Казани скопилось около 200 человек, подлежавших ссылке в Оренбургский край; более 4 тысяч отправлявшихся в Сибирь; около 700 присланных из московской розыскной экспедиции, много прибывших обратно из Сибири, да еще сосланные поляки.

[18] Такова была известная попытка заселения Забайкальской области в 1799 г. Для развития в этой прекрасной по климатическим и почвенным условиям местности хлебопашества и скотоводства и даже заведения фабрик для китайского торга предписывалось поселить до 10 тысяч отставных солдат, ссыльнопоселенцев и крепостных, отдаваемых с зачетом за рекрут (последних не старше 45 лет и здоровых); на каждую душу полагалось 30 десятин земли самой плодородной; предположено на первый раз построить на 2 тысячи душ дома от казны, запасти на 11/г года хлеба, заготовить орудия, скот и семена, дать ряд льгот и пр. Но уже первая партия, прибывшая в Сибирь, дошла только до Тобольской губернии и поселена между Тобольском и Иркутском, так как оказалось, что на месте не было сделано никаких приготовлений; при приеме и пересылке ссыльных выяснялись страшные злоупотребления. Так, между прочим, оказалось, по ревизии Лабы, что помещиками было сдано, кроме престарелых, тяжко больных 260 человек, малоумных и безумных более 90 человек. Нельзя также не вспомнить заселение Барабинской степи в 1761-1765 гг. губернатором Чичериным, где тысячи поселенцев и крестьян легли костьми под изнурительными работами, под жестокими наказаниями, в лихорадках, тифе и цинге (Ядринцев), а также колонизацию Нижнеудинской степи исправником Лоскутовым, устроившим прототип аракчеевских военных поселений. Было создано 18 селений в 900 домов, по две семьи каждый, проложены дороги, введены порядок и чистота неимоверные. Как говорит предание, когда Лоскутов въезжал в поселение с казаками, то за ним везли воз с розгами и прутьями: секли хозяев не только за проступки, но и за то, что хлеб дурно выпечен, квас кисел или тепел и т. п. По другому преданию, Лоскутов требовал, чтобы поселенец работал или крал, но благоденствовал. Мудрено ли, что как только Лоскутов был за взятки и злоупотребления сменен графом Сперанским, то поселенцы разбежались и колония рушилась. Ср. также данные у Андреевича, «Сибирь в XIX столетии», 1889 г.; о забайкальском заселении у него, с. 53 и след. О других опытах заселения Сибири в XVIII веке ср. «Ссылка в Сибирь».

[19] См. барон Корф «Жизнь графа Сперанского», 1861 г., с. 332. Подробные сведения о реформе графа Сперанского в «Ссылке в Сибирь».

[20] Каторжная работа, согласно ст. 38 Свода 1832 г., отбывалась на заводах и фабриках Сибири, причем не изъятые от телесных наказаний подвергались клеймению. Предельным сроком работ было 20 лет, причем (ст. 40) срок считался со дня поступления в работы. Из крепостных работ к каторге приравнивались только работы в Сибири по омской линии, а прочие (ст. 44), равно как работы в портах, на фабрике екатеринославской, в горных и соляных заведениях и в ведении путей сообщения (ст. 47), определялись за неважные преступления вместо ссылки на поселение и отдачи в солдаты.

[21] Некоторые же казенные заводы, как, например, Петровский железоделательный, в котором с 1830 г. помещались декабристы, прекратили прием ссыльных; приискание работ было настолько затруднительно, что, например, было запрещено употреблять машины, работы для каторжных уменьшающие; порядок содержания был страшно неудовлетворителен. Бывали случаи, что каторжные оставались даже без одежды: в одном заводе оказались 22 каторжных совершенно нагих, которые поэтому не употреблялись на работы.

[22] У Ядринцева приведена острожная эпопея об этом предприятии; в ней Разгильдяев сравнивается с Иваном Грозным, а о смертности песня говорит: «Как работы работали, зарывать не уставали мертвые тела, трупы те в амбар таскали и в поленницы там клали — на обед мышам». «По преданию и по рассказам очевидцев,— говорит Орфанов, "Вдали", 1883 г. с. 419,— Разгильдяев забил плетью и розгами до 2 тысяч человек, так что каждый раз, когда ссыльные шли с работ в тюрьмы, то непременно несли несколько трупов товарищей, засеченных на разряде». Жесток был Разгильдяев, но позднейшие сибирские воспоминания указывают на лиц, заведовавших каторгой, превосходивших его свирепостью, как, например, заведовавший Карийскими промыслами М-в, о подвигах коего, не приводя имени, в 70-х годах рассказывает Орфанов.

[23] Как указано в «Обзоре», порядок содержания отличался от общего тюремного лишь тем, что арестанты ходили в оковах, с бритыми наполовину головами; все сводилось к простейшей форме заключения, состоявшего исключительно в запирании людей совместно, группами, под замок; о тяжких работах не было и речи. Даже заведение обычных ремесел весьма затруднялось отдаленностью некоторых тюрем от населенных центров и1 еще более — недостатком помещения и средств, а потому работы существовали лишь в слабых зачатках. В «Журнале о каторге» Комиссии Государственного Совета 1878 г. № 1 указывается на крайне печальное положение этих тюрем, в коих полнейшая праздность, при совместном заключении и при чрезмерном накоплении заключенных, приводит к падению нравственному и совершенному изнеможению физическому. В псковской тюрьме в 1876 г. каждый арестант был болен средним числом по 3 раза; в виленской тюрьме в 1875 г. из 744 содержащихся умерло 168 чел., т. е. 23%. В новобелгородской тюрьме, предназначавшейся для преступников политических, было введено одиночное заключение. Участь их, как указано в журнале, оказалась тягостнее судьбы всех прочих: недостаток движения и воздуха, крайне скудная пища и, наконец, томительная праздность, усиливающая тягостное нравственное состояние, быстро разрушают здоровье и силы заключенных. Сначала приходят малокровие и слабость, предвестники грудной чахотки, затем нередко наступают меланхолия и умопомешательство. Ср. также описание центральной тюрьмы в «Русской речи» за 1881 г., № 1.

[24] Ср. «Ссылка в Сибирь», стр. 20; все это устройство было плодом поэзии канцеляризма, и ожидать от него какого-либо успеха могли только петербургские департаментские законодатели. Как говорит официальная «Ссылка», вся жизнь ссыльных была до мельчайших подробностей регламентирована свыше, с курьезной мелочностью; особыми приказами по селениям определялось заранее с точностью, что и сколько в каждый день делать, непокорные отделывались строгими наказаниями; но зато даже для баб были установлены сходы для обсуждения вопросов женского хозяйства; сход выбирал старостиху, которая должна была обходить дома и надзирать за чистотой и порядком бабьего хозяйства; мужчины холостые селились семьями по 4 человека «брата» со старшим братом во главе и т. п.

[25] «Исследование о проценте сосланных в Сибирь». Оттого участь ссыльных женщин всегда была в материальном отношении лучше мужчин: они были желаемым товаром не только для ссыльных. Официально известна, например, участь «Сашки большой», осужденной по известному делу Зона, сделавшейся в одном из больших приамурских городов одной из важных городских дам.

[26] Еще в XVIII в. сибиряки-березовцы покупали остячек (7-летних за 20 копеек медью).

[27] Ср. Фойницкий «Наказание».

[28] Ср. между прочим заключение в записке о ссылке в Сибирь Главного тюремного управления, 1900 г.; записку статс-секретаря Куломзина; Д. А. Дриль, «Ссылка во Франции и России», 1898 г. и др. Ср. также, Чудновский, «Колонизационное значение сибирской ссылки», «Русская мысль», 1886 г., №10; Емельянов, «Сибирь и ссылка», «Русский вестник», 1898 г., №4; но наиболее интереса представляет труд известного нашего писателя А. Чехова, пробывшего в 1890 г. долгое время на Сахалине и объехавшего почти все наши поселения — «Остров Сахалин», 1895 г.

[29] Любопытным последним опытом представляется попытка создания самостоятельных поселений для административных ссыльных в 1889 г. на казенно-оброчных землях, причем на 600 ссыльных было отведено до 16 тысяч десятин удобной земли (в Вавиловском участке для 19 душ — 2168 десятин), но и эта попытка не удалась; к сожалению, из данных «Ссылки в Сибирь» нельзя выяснить причин неудачи. Казенные заселения не удались, но частные имели успех, и не только в старую московскую эпоху, но и позднее: на нетронутых землях и без всякой сторонней поддержки запасами, орудиями и т. п., как, например, около Алтая, процвели забайкальские поселения семейских староверов и т. п., а им приходилось бороться еще совершенно особыми препятствиями. В Томском остроге, говорит Максимов (I, 326), он видел богатого раскольника, судившегося за образования селения из беглых и за совращение их потом в раскол. Селение основалось большое, с отличным хозяйством, непьющее, работящее, обыватели давали должное исправнику и властям, никого не обижали; но кто-то донес по духовному ведомству — началось следствие, людей похватали, посадили по тюрьмам, селение разнесли. Ср. также сведения об удачной колонизации Якутской области скопцами в «Ссылке». Ср. указания на ряд удавшихся поселений на Сахалине у Чехова.

[30] Но вывод получится совершенно иной, если сопоставить эту цифру со смертностью и заболеваемостью наших тюрем.

[31] Записка генерал-адъютанта Посьета, составленная в 1874 г., предполагает уничтожить всякую ссылку в Сибирь, т. е. и каторжную, заменив ее центральными тюрьмами. Впрочем, вся записка обозревает вопрос о ссылке, так сказать, с высоты птичьего полета и кроме общих мест ничего не содержит.

[32] По исследованию в 1875 г. ссылки в Тобольской и Томской губерниях по распоряжению генерал-губернатора Казнакова оказалось, по подворной описи, в селениях на 100 ссыльных 45% в безвестной отлучке, 12% на заработках и только 43% налицо; из них неспособных и нищенствующих 22%; по городам: на 100 ссыльных 67% в неизвестной отлучке и 37% налицо, из них 8% на квартирах, 10% слуг и 15% бездомных. Отзывы, полученные при этом от местных мещанских и городских обществ, а равно и от полицейских властей крайне неблагоприятны для ссыльных; но любопытно, что все эти отзывы относятся к ссыльным административным. В отчете начальника Главного тюремного управления в его исследовании ссылки в 1881 г. указывается также на огромное отношение бродяг между арестованными в сибирских тюрьмах. В «Ссылке» на стр. 337 высказано, что из 300 тысяч ссыльных в Сибири 100 тысяч — праздношатающиеся бродяги; 100 тысяч — бездомные пролетарии; 70 тысяч — безземельные рабочие и 30 тысяч — оседлые земледельцы.

[33] Максимов замечает: ссыльные ремесленники и русские промышленники бесследно гибнут в Сибири со своими знаниями, потому что одесского матроса видят в Кургане, а не на Байкале; повара в Березове, а не в Томске, Енисейске или Барнауле. Херсонский степняк ума не приложит в дремучей туринской тайге; вятский отличный хозяин, всю жизнь отбивавший у леса поля и луга, сидит на Барабинской степи, где так хорошо было бы исконным ямщикам и извозчикам; лакей бродит по Пелыму среди остяков и самоедов и т. д. Насколько механично и безосновательно распределение ссыльных, видно вз примеров, приведенных в «Ссылке»; между прочим, в 1888 г. Управление государственных имуществ сообщило, что в Пелымской волости Туринского уезда имеется до 200 тысяч десятин свободной земли, почему Тюменский приказ направил туда 754 человека; между тем оказалось там удобной земли всего по 3/4 десятины на душу.

[34] В очерке «Ссылка в Сибирь» также указывается, что осмысленное распределение ссыльных не только не применяется, но, как полагает автор, и едва ли может быть осуществлено на практике (глава IV). Всего лучше поставлен вопрос о расселении в Забайкальской области.

[35] Среди этого каторжного народа, говорит Максимов, живется так же безопасно, как и в городах Европейской России; подобную же мысль гораздо ранее высказывал Сперанский, и притом не в официальных отчетах, а в письмах к дочери. Генерал-губернатор Восточной Сибири Броневский в изданных после его смерти записках высказал, как результат своих наблюдений над ссылкой, что зародыш добра во многих каторжных так силен, что его не могут загубить даже условия каторжной жизни. В 1868 г. генерал-губернатор Западной Сибири Дюгамель в Государственном Совете даже заявил, что число преступлений, совершаемых ссыльными, в сущности невелико. Департамент Государственного Совета в 1834 г., основываясь на представленных ему статистических данных, высказал: «Отношение же числа преступников из коренных жителей к сумме населения представляет картину весьма утешительную: едва ли где в России, за исключением разве самого северного края, число преступлений столь ограниченно». Правда, представленные в Совет данные были высоко сомнительны, так как, например, для Восточной Сибири было показано всех преступлений, не исключая и маловажных, в 1833 г.— 72, в 1834 г.— 78., что дает 1 преступника на 17722 и 16359 жителей; между тем как между каторжными и поселенцами было 1 на 60 в 1833 г. и 1 на 85 в 1834 г. Если Государственный Совет рисовал Сибирь Аркадией, то современные писатели-сибиряки, желающие во что бы то ни стало избавить Сибирь от позорного наименования страны ссылки, а за ними и наши противники ссылки, в особенности, например, Д. А. Дриль, не жалеют черных красок для обрисовки современной сибирской преступности, изображая Сибирь одним из самых скверных кругов дантовского ада. «Преступления,— говорит Д. А. Дриль,— совершаются или в одиночку, или сообществами, иногда даже организованными шайками; бывали случаи, что целые поселенческие деревни выходили на грабеж. Шайками совершается вырезывание целых семей, причем не щадятся и дети. Разбои производятся в селах и городах, не исключая и больших центров. Военные суды для ссыльных не устрашали и не предупреждали преступлений, и жизнь, и собственность в Сибири были и остаются малоогражденными, а дороги и улицы недостаточно безопасными... В округе, например, Ишимском нет аршина земли, который бы не был обагрен человеческой кровью убитого ссыльного или ограбленного проезжего; нет недели, в течение которой не было бы совершено в округе менее двух убийств (в одном Ишимском округе 104 убийства в год!); сколько же остается их не обнаруженных — ведомо одному только Богу, а Ишимский округ — не исключение». Совсем иные краски у Чехова, писавшего не на основании привезенных из Петербурга соображений, а по лично испытанным наблюдениям. Да и беспристрастные цифры статистики не подтверждают выводы уважаемого Д. А. Дриля.

Из данных статистического отделения Министерства юстиции, например, видно:

Годы

Приговорено к каторге

Иркутская палата

Тифлисская палата

1897 г.

46

426

1898 г.

312

576

1899 г.

489

689

1900 г.

454

588

Всего:

1301

2279

Годы

Приговорено к поселению

Иркутская палата

Тифлисская палата

1897 г.

20

282

1898 г.

60

300

1899 г.

60

307

1900 г.

60

216

Всего:

200

1105

Так что если бы Д. А. Дрилю пришлось писать о преступности в округе Тифлисской палаты, то у него на палитре не оказалось бы достаточно черных красок. По картограмме, приложенной к 16-му выпуску «Сборника статистических сведений» Министерства юстиции (за 1900 г.), в наиболее выдающихся округах Закавказья, Бакинском и Елизаветпольском, было у судебных следователей на 100 дел — 27 дел об убийствах.

[36] Общее количество ссыльных в Сибири, как замечает представление Министерства внутренних дел 1889 г., с точностью и достоверностью определить нельзя; приблизительное же их количество представляется в следующем виде: в губернии Томской к 1886 г.— до 60 тысяч чел.; в Тобольской—до 70500, в Иркутской — по отчету за 1885 г.— 47879, в Енисейской— по отчету за 1885 г.— 83657 и в Якутской области за 1885 г.— до 6376; всего, в круглых цифрах, в Западной Сибири (куда, между прочим, ссылка на поселение с 1879 г. прекращена) —130 тысяч и в Восточной —140 тысяч. Принимая же во внимание, что в 1885 г. населения в этих губерниях числилось до 3 миллионов 600 тысяч, общее число ссыльных составит всего 75 на тысячу жителей; но так как ссыльные распределяются в этих округах весьма неравномерно, то, как указывается в представлении Министерства внутренних дел, в местах приписки приходится 1 ссыльный в Иркутской и Енисейской на 2 коренных жителя, а в Томской и Тобольской — 1 на 7; в некоторых же городах процентное отношение к местным мещанам-старожилам представляется еще значительнее. Так, например, в 1875 г. в Ишиме ссыльных было вдвое, а в Ялотуровске — втрое более коренных жителей. По данным же, приведенным в приложении 4-м к «Ссылке», ссыльных на поселение к 1 января 1897/98 г. в Сибири с Сахалином, но без находящихся в каторге, было 298577, причем распределялись они крайне неравномерно: ссыльнопоселенцы были преимущественно сосредоточены в губерниях Иркутской — 37888; Енисейской — 36513; Забайкальской обл.—11941; на острове Сахалине — 8643 и в области Якутской — 3473 из общего числа —100595; бродяги: в Иркутской — 30243; Енисейской — 5590 и Забайкальской области — 2280 из общего числа — 39683; сосланные на житье в Тобольской — 2998; в Томской — 2570; Енисейской — 2087 и Иркутской —1846 из общего числа — 9881; высланные по приговорам обществ: в Тобольской—103102; Томской — 35736 и Енисейской — 5590 из общего числа —146658, т. е. ссыльные составляют 5,21% на всех жителей (maximum в Иркутской 14%). Хотя Главное тюремное управление, в коем составлена «Ссылка в Сибирь», заявляет неоднократно о неточности цифр, но только что приведенные цифры оно считает достаточно точными, а между тем они возбуждают интересный вопрос: означает ли это число ссыльных, долженствующих быть к 1899 г. в ссылке или действительно находящихся на местах? Из общего изложения главы 6 этого труда нужно, по-видимому, заключить последнее, но тогда оказывается, что на общее число поступивших с 1807 по 1899 г.— 870 тысяч, а с 1887 по 1898 г.—160 тысяч, к 1899 г. было налицо около 300 тысяч; между тем, по всем, разбросанным в разных местах, указаниям, бежит ссыльных чуть ли не 50% и даже более, да и смертность между ними, и в силу их относительно высокого возраста во время прибытия в Сибирь, и в силу условий пересылки, весьма значительна? Это недоразумение не устраняется, даже если принять, согласно с позднейшими указаниями «Ссылки», что из 300 тысяч—100 тысяч в бегах, а налицо только 200 тысяч.

[37] С 1887 г. цифры взяты из приложения к «Ссылке» и в них не включены приговоренные к каторге.

[38] Не включая в это число направляемых морем на Сахалин; нельзя не заметить, впрочем, что цифры с 1882 по 1885 гг., взятые мною из представления Министерства внутренних дел, с цифрами отчетов по тюремному управлению не вполне совпадают; равным образом не совпадают они и с цифрами, приведенными в приложении к «Ссылке в Сибирь». По этому приложению число поступивших в Сибирь, без приговоренных к каторге, было:

1882-1889 гг.

1890-1898 гг.

Всего

Поселенцев

муж. жен

21776 1299

21808 1119

43584 2418

Сосланных на житье

муж. жен.

1506 63

1589 62

3095 125

Сосланных на водворение

муж. жен.

13011 595

7717 329

20728 924

Непринятых обществами

муж. жен.

21929 1297

18874 1103

40803 2400

Удаленых обществами

муж. жен.

9015 511

16438 966

25453 1477

Административных ссыльных

муж. жен.

2820 404

1498 72

4318 476

Добровольно следующие семьи

35323

45875

81198

Итого в год

109649 13700

117450 13050

227099

Таким образок, на 1000 ссыльных было:

Поселенце

202,5

Сосланных на житье

14,5

Сосланных на водворение

95,0

Непринятых обществами

190,0

Удаленных обществами

119,0

Административных ссыльных

21,0

Добровольно следующие семьи

358,0

а сведя эти цифры к более крупным категориям, мы получим высланных:

По судебным приговорам

312

В административном порядке

330

Добровольно следующих

358

Причем нельзя не отметить, что из приговоренных по суду число сосланных на поселение и на житье колебалось очень мало, составляя для поселенцев около 2700, а для сосланных на житье — около 200 в год; число сосланных на водворение (бродяг) постоянно уменьшалось, составляя в первую половину около 1700, а во вторую — около 858 в год; число же административных ссыльных подвергалось значительным колебаниям; так, число непринятых обществами, составляя в среднем около 2500, особенно было велико до 1885 г., давая ежегодно около 3900 человек; высланные по приговорам обществ, составляя в среднем около 1600 человек, возросли в огромном числе между 1893 и 1896 гг., составляя ежегодно около 2700 человек, и, наконец, число административно-высланных в тесном смысле, составляя в среднем 270 человек, было особенно велико в 1887-1889 гг., составляя 530 в год.

[39] По статистическим отчетам Министерства юстиции, по судебным округам, где действуют Судебные уставы (за исключением округов Тифлисской, Омской, Иркутской и Ташкентской судебных палат), было приговорено к каторге с 1882 по 1895 г. в круглый цифрах 25800 человек, т. е. в среднем 1835 человек в год; но число это изменялось по периодам. Так, с 1882 по 1886 г. среднее число было 1890, с 1887 по 1891 г.—1920, а с 1892 по 1895 г. только 1690 человек, так что за последние годы по отчетам нужно признать постепенное понижение числа приговариваемых к каторге.

Причем нужно иметь в виду, что с 1884 г. в эти цифры включены и данные по округу Виленской судебной палаты, а с 1889 г. и Варшавской. Из всего числа каторжных было в среднем присужденных к каторге:

бессрочной

30

т. е. 1,5%

на срок от 12 до 20 лет

309

т. е. 17,0%

на срок от 8 до 12 лет

411

т. е. 25,5%

на срок менее 8 лет

1029

т. е. 56,0%

При этом за последние годы наиболее понизился процент долгосрочных, от 12 до 20 лет, составлявший с 1892 по 1895 г. ежегодно только 256.

[40] По отчетам Министерства юстиции по округам, где действуют Судебные уставы (кроме Тифлисского, Иркутского, Омского и Ташкентского), было приговорено к ссылке в Сибирь на поселение: с 1882 по 1895 г. всего 27378, а именно с 1882 по 1886 г.—10049, с 1887 по 1891 г.—10008 и с 1892 по 1895 г.— 7321; среднее число в год было 1953, но с 1892 г. заметно уменьшение и приговоренных к ссылке, а именно, среднее число было только 1830.

[41] Нельзя не заметить, что Власов, представивший любопытнейшую и поразительную по сообщаемым в ней фактам записку о неустройствах каторги, осмотренной им лично в 1872 г., тем не менее приходит к заключению о невозможности вполне отменить ссылку, и притом не только в интересах Европейской России, но и Восточной Сибири.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19