www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Таганцев Н.С. Уголовное право (Общая часть). Часть 2. По изданию 1902 года. Allpravo.ru. - 2003.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
206. Цель и содержание карательной деятельности государства

206. Предшествующее изложение, как я полагаю, дает достаточное основание поставить то положение, что государство, осуществляя свое правоохранительное право и прибегая к наказанию как одному из видов охраны, не только может, но и должно руководствоваться известной полезной целью; представление о какой-либо государственной деятельности, имеющей характер рефлективный и инстинктивный, не мирится с идеей современного государства как необходимой, разумной и целесообразной формы человеческого общежития.

Да и как шатки основания, на которых покоятся теории воздаяния или возмездия! Если ссылаются на божеский закон, требующий воздаяния «око за око», то забывают, что мы живем не в ветхозаветном, а в христианском мире, где нет места возмездию, где основой морали положены начала примирения и прощения; если говорят о требованиях нравственного чувства воздавать равным за равное, злом за зло, то при этом забывают, что, однако, в расплате непосредственно пострадавшего с преступником мы видим не осуществление вечных законов справедливости, а деяния, по крайней мере в цивилизованном обществе, вызывающие нравственное порицание, не проявление права, а разве только обстоятельство, до известной степени уменьшающее вину; забывают, что лицо, сжегшее дом поджигателя, обворованный, избивший вора, сын убитого, лишивший жизни убийцу, хотя бы уже и осужденного судом, подлежат уголовной ответственности, и притом не за самовольство, не за захват той власти, которая принадлежит только государству, а за посягательство на права и интересы преступника; если, наконец, опираются на математическую формулу, что минус на минус дает плюс, что отрицая отрицание, мы полагаем нормальный порядок вещей, то забывают, что эта формула соответствует не понятию возмездия, а понятию восстановления, в этом виде притом неприменимого к миру материальных явлений; что сделать отрицание, т. е. преступление, посредством наказания не бывшим, невозможно: никакое наказание убийцы не воскресит убитого, смерть за смерть дает в результате не жизнь, а две смерти.

К этому надо прибавить, что все теории возмездия оставляют без всякого ответа вопрос о возможности воздаяния преступнику другим путем, кроме наказания, воздаяния, устраняющего затем необходимость наказания. Мы наказываем преступника во исполнение божьего повеления, а если Бог в своем справедливом гневе уже покарал преступника, и притом даже видимым страданием — болезнью, несчастием? Мы наказываем во исполнение непреложных требований нравственного закона, но если внутренний судья — совесть,— не всегда умирающий и в преступнике, воздал ему за совершенное сторицею тем нравственным мучением, пред которым бледнеют все казни людские? Мы хотим наказанием обнаружить ничтожность попытки отрицания частной волей воли абсолюта, хотим выяснить преступнику непреложность и ненарушимость велений права, а это обнаружение уже совершилось иным путем: сам преступник торжественно заявил, что его поступок есть последствие бессильного самомнения, в чем он и приносит искреннюю повинную; когда он загладил, и может быть, с лихвою причиненный вред, восстановил по возможности нарушенный порядок. Как же будем мы говорить о справедливом воздаянии, когда при таких условиях наказание будет прямым нарушением принципа «не отмстиши дважды за едино»?

Равным образом принцип возмездия является практически несостоятельным при определении степени и меры ответственности за отдельные преступления. Теория божеского воздаяния не пыталась, да, очевидно, и не могла пытаться ответить обстоятельно на этот вопрос, отделываясь общими фразами: нельзя же в самом деле утверждать, что каждый уголовный кодекс, с его карательной системой, с установленными в нем наказаниями за отдельные деяния, есть откровение Всевышнего, данное народу избранному. Кантовский принцип материального возмездия, повторяющий образное ветхозаветное выражение «око за око, зуб за зуб», представляет в собственном изложении автора столь наглядное testimonium paupertatis[1], что на нем не стоит и останавливаться, а попытка Цахариа сделать при установлении материального тождества преступления и наказания подмен одного блага другим и свести все к ограничению свободы, оказалась игрою слов. Более значения в этом отношении, конечно, имело и имеет учение гегелианцев, требующее уравнения наказания с качеством и количеством вины, с проявленной глубиной отклонения частной воли от общей; но надлежащее осуществление такого внутренне уравненного воздаяния возлагает на законодателя непосильную задачу, заставляя его при классификации преступлений и установлении ответственности за каждое из них точно определять, в какой мере и степени выражается юридическая вина при учинении поджога, убийства, кражи, и исчислить, какая именно степень страдания, заключающаяся в определенном числе лет каторги или тюрьмы, будет заключать в себе равноценное отрицание преступной воли; оттого-то даже наиболее последовательные сторонники Гегеля в уголовном праве, как Кестлин, Бернер и др., в учении о мере ответственности должны были ввести змеиное начало целесообразности и пользы, пытаясь соединить несоединимое и создать так называемые доктрины смешанные[2].

Также мало удовлетворяет, по моему мнению, принцип воздаяния в той постановке, которая ему придана в теориях посредствующих, а в особенности в господствующей ныне во Франции теории справедливости. Если, конечно, мы будем утверждать, что только то наказание, которое удовлетворяет целям полезности, в данном случае и будет справедливым и что в применении такого необходимого наказания будет заключаться справедливое воздаяние (gerechte Vergeltung), то такое положение, высказываемое, между прочим, Листом, не устраняет утилитарного характера подобных построений: если преступник наказывается не ради только того, что он совершил известное деяние, которое, раз возникнув, определило необходимость и даже род и вид наказуемости, а преследуется карательной властью и наказывается ею потому, что его наказание признается необходимым для поддержания государственного порядка, то как бы мы ни называли такую доктрину, она не подойдет под теорию воздаяния. Но когда под справедливостью, как это делают Росси и его последователи, служащей оправданием карательной деятельности, понимают определенное соотношение между известным преступным деянием и определенной мерой ответственности, то мы действительно встречаемся с доктриной воздаяния, в особенности в том виде, как она выставлена у Канта, причем дальнейшее ограничительное положение этой доктрины, что то, что не необходимо, не может быть справедливо, является уже чисто механической приставкой, вовсе не вытекающей из сущности этого учения. Применение наказания оправдывается не тем, что оно полезно или даже необходимо, а тем, что оно справедливо, что оно, и именно оно, заслужено виновным. Но как ни симпатично на первый взгляд это положение, перенесенное на практическую почву положительного права, оно окажется блестящей формой с крайне неопределенным содержанием, так что все построение более успокаивает вопрошающего, чем объясняет и оправдывает применение наказания, напоминая слова великого Гете:

Denn eben wo Begriffe fehlen,

Da stellt ein Wort zu rechlen Zeit sich ein[3].

Где найти этот внутренний масштаб справедливой оценки как основы справедливого воздаяния? На что обопрется законодатель при установлении справедливой оценки отдельных преступлений, что примет он за истинное мерило справедливости? Голос народа, указания собственной совести, пример других законодательств? Но где искать народного воззрения на справедливое? В отдельных случаях народной расправы с поджигателями, конокрадами, ворами? Но разве можно возводить эти исключительные случаи, при которых исполнители перестают нередко быть людьми, в понятие осуществления идеальной справедливости? Сравнение уголовных законодательств народов, даже стоящих на более или менее одинаковой ступени цивилизации, указывает на столь различную оценку однородных деяний, что придется сказать, что ничто столь не изменчиво, как справедливая мера воздаяния; а о субъективном характере воззрений отдельных лиц, принимающих участие в создании кодекса, нечего и говорить. Что, если бы благочестивому Карпцову, смиренно заявившему, что ему, в его небольшой сравнительно практике пришлось подписать до 15 тысяч смертных приговоров, предъявить, или, еще лучше, заставить его применять, положим, новое Голландское уложение, с его простой системой наказаний, с отрицанием не только квалифицированной, но даже и простой смертной казни, не возопил ли бы он о попрании всех основ справедливости, где бы усмотрел он для убийц, еретиков, даже поджигателей — wohl verdiente Strafe[4]; или, если бы современный судья начал не только «весьма живота лишать», но урезывать носы и языки, подпиливать суставы или поджаривать, хотя бы и наиболее тяжких преступников, нашло ли бы это справедливым современное общество? А ведь, говоря о таком различии, мы имеем в виду предков и потомков, отделенных друг от друга сравнительно незначительным промежутком одного или двух столетий, мы говорим о предках не только христианах, но и весьма набожных, более нас занимавшихся тонкостями богословия, мы говорим, например по отношению к Западной Европе, о предках, многосторонне вкусивших плодов классической цивилизации. Но как же объяснить это явление? Мы можем, несомненно, сказать, что с изменением нравов, с изменением силы впечатлений собственных и чужих страданий, с развитием знания изменилось воззрение на полезность и необходимость известных карательных мер и казней, т. е. объяснить это изменение с точки зрения теорий пользы; но решимся ли мы утверждать, что изменилась мера справедливого воздаяния, изменилось то вечное и неизменное, по словам представителей этой же теории, понятие о заслуженном и справедливом?

Наконец, не удовлетворяет и теория, так сказать, формального возмездия, к которой пришел в начале прошлого столетия Фейербах, признававший целесообразной только угрозу закона, а самое наказание — воздаянием; теория, которая лежит и в сущности учения, защищаемого ныне Лейстнером и Биндингом. Признавать наказание справедливым и заслуженным только в силу предшествовавшей угрозы закона значит, по моему мнению, разрешать вопрос о содержании наказания по форме, а не по существу. Наказание, говорят они, должно быть применено к преступнику независимо от того, необходимо оно или полезно, а только в силу того, что это лицо совершило деяние, запрещенное законом, под угрозою именно этого наказания, в силу того, что властная воля, попранная преступником, перестала бы быть властной при безнаказанности ослушника, в силу того, что право на послушание силой закона превратилось в право на наказание. Такое положение может быть, да и то не вполне, пригодно для судьи — применителя закона, но оно совершенно неудовлетворительно для теоретика и, что особенно важно, для законодателя, устанавливающего угрозу закона. Конечно, по началам современного права, наказание можно применять только к лицу, учинившему деяние, запрещенное законом, в надлежащем порядке составленном и обнародованном; к деянию, совершенному при условиях, указанных в этом законе, можно притом применять только наказание, назначенное законом, и в порядке, для сего установленном; одним словом, в современном праве только уголовный закон дает формальное право подвергнуть виновного уголовному наказанию, определяет размер ответственности, но этим путем мы не разрешим капитального вопроса, почему и зачем за данное нарушение должно быть назначено наказание, и притом определенного рода. Из одного бытия запретительного закона не выведет судья оснований для установления размера ответственности в каждом данном случае, оснований для выбора меры наказания в тех широких пределах, которые ему предоставляет современный законодатель.

Таким образом, идея «наказание ради наказания» не находит себе оправдания ни теоретического, ни практического; зло, причиняемое преступнику, лишения, коим его подвергает государство, затраты народного достояния, которые делает государство на устройство дорогостоящих тюрем, на организацию работ, ссылки, на все отправления уголовного правосудия, могут быть оправданы только той действенной или предполагаемой пользой, которую государство ожидает от наказ'ания. Целесообразность, служащая оправданием всех правовых институтов, должна быть необходимым элементом и карательного права, и мы должны теперь рассмотреть, хотя бы и в общих чертах, в чем и чем оказывает или может оказать государство содействие правовому порядку, наказывая преступника[5], памятуя, конечно, что во всяком действующем законодательстве, как создании рук человеческих, найдется много лишнего, непригодного наследия старины; что многое объясняется привычкой, недостатком научного анализа, даже иногда просто недостатком материальных средств, а потому далеко не все в карательной системе известного народа может быть объяснено и оправдано его целесообразностью.

Сама цель охраны правового порядка наказанием в ее практическом осуществлении представляется сложной и видоизменяющейся, а потому и несостоятельными оказались попытки объяснить все виды наказуемости какой-либо одной исключительной целью. Очевидно, разно будет действовать государство в борьбе с разбоями, убийствами, поджогами или же с неисполнением строительных или санитарных правил; разные практические задачи будет преследовать государство, применяя, например, смертную казнь и денежное взыскание, каторгу и арест и т. д.; иначе будет действовать подобное наказание как на преступника, так и на других лиц, даже на самого пострадавшего; иначе, несомненно, как ни восстает против этого Биндинг, карательная власть будет относиться к тюремному завсегдатаю и к лицу, коего прошлое совершенно безупречно.

Преступное деяние, как и всякое иное правонарушительное действие, сравнительно редко возникает и осуществляется внезапно, являясь спорадическим явлением в жизни учинившего, редко бывает результатом случайно сложившихся обстоятельств, а большею частью подготовляется мало-помалу, так что преступные наклонности и преступная воля зарождаются, зреют и приобретают энергию, необходимую для их проявления, постепенно; учинению преступного факта нередко предшествует обстоятельное обсуждение всех шансов и «за», и «против». Поэтому не только предупредительная, но и карательная правоохранительная деятельность должна иметь в виду и зарождающуюся, и уже проявившуюся в учиненном деянии преступность; она должна заключать в себе два момента: один — относящийся к готовящимся преступлениям, другой — к совершившимся; с одной стороны, она должна предупреждать, с другой — уничтожать содеянное. Логическая возможность первого несомненна, но возможно ли содеянное сделать не бывшим? Конечно, факт совершившегося посягательства никакие действия не вычеркнут из области совершившихся явлений, но уничтожение может относиться к тем разнообразным последствиям, которые оставило по себе преступление, к созданным или порожденным им изменениям в лице потерпевшего, общества, государства. Заливая загоревшуюся стену дома, мы не уничтожим, конечно, факта пожара, но мы прекратим дальнейшее распространение огня и предотвратим истребление всего дома, и эта наша деятельность будет, несомненно, столь же полезна, как и принятие разнообразных мер предосторожности против пожаров вообще: без огнегаси-тельных приспособлений вред, причиняемый пожарами стране, как мы знаем по горькому опыту России, получает огромные размеры.

Последствия преступления, с которыми приходится бороться государству, представляют весьма большое разнообразие, являясь непосредственными и посредственными, близкими и отдаленными, наглядно осязаемыми или только гадательными.

Прежде всего, в тех случаях, когда материальное содержание преступного посягательства заключается в создании какого-либо неправомерного состояния, остающегося и после окончания преступного действия, на государстве лежит обязанность его прекращения, обязанность устранения такового состояния.

Далее, в тех преступлениях, которые посягают на правоохраненные интересы отдельных лиц, последствиями преступления являются, с одной стороны, материальный ущерб или физическое страдание, а с другой — иногда несравненно более важный идеальный ущерб, нравственная боль или страдание, угнетающее сознание потерпевшим его поруганного права, его личного достоинства и т. д., страдания, которые должна иметь в виду карательная деятельность государства.

Еще разнообразнее представляются последствия преступления, относящиеся к той среде, в коей оно совершилось, которая окружает и знает преступника и пострадавшего.

Совершившееся нарушение порождает нередко у других членов общества весьма естественное опасение за свои собственные интересы, а такое беспокойство, в свою очередь, весьма невыгодно отражается на мирном течении общественной жизни, в особенности в сфере экономической, заставляя принимать личные меры охраны, заставляя отказываться от известных предприятий и деятельности, увеличивая проценты за риск и т. п., причем такие последствия могут вызывать не только крупные, особенно тяжкие преступления, как убийства, поджоги, но и сравнительно маловажные, как кражи, противозаконное пользование. Вместе с этим, так сказать, вредом материальным преступление может причинить обществу, так же как и непосредственно пострадавшему, вред идеальный, вызывая в обществе сознание нарушенного права и его требований, сознание попрания преступником того, что должно быть для него неприкосновенным, что представляется полезным, необходимым, сознание нарушения преступником той правовой гармонии, по отношению к коей преступление является режущим ухо диссонансом, вызывая затем, путем логических умозаключений, представление о тех вредных последствиях, которые могут произойти от подобного посягательства на право, заставляя желать и требовать применения наказания к преступнику и со стороны таких лиц, которые непосредственно даже не могут опасаться посягательств этого рода. При этом, чем важнее совершившееся преступление по размерам вреда, им вызванного, по проявленной в нем злостности и опасности воли преступника, тем с большей силой выступает это общественное последствие преступной деятельности.

Совершенно иного рода влияние может оказать и весьма часто оказывает преступное деяние на тех членов общества, которые не столько заботятся об охране общественного спокойствия и безопасности, сколько сами склонны стать в группу людей опасных. Конечно, иногда совершившееся преступление может иметь задерживающее влияние на лиц, не только склонных к преступлению, но даже задумавших таковое, наводя их на мысль о гнусности злодеяния, указывая им то отталкивающее впечатление, которое преступление производит на среду, окружающую преступника, тот риск и ту опасность, которые создаются для преступника, и т. д.; но еще чаще, как свидетельствует опыт, преступление вызывает соблазн подражания. Как замечает Иеллинек[6], могущественная сила примера, играющая столь значительную роль во всей индивидуальной и общественной жизни человека, с поразительной силой проявляется в области преступного. Стремление к подражанию, присущее человеку, является одной из действительнейших причин общественных явлений. Ею объясняются, с одной стороны, самые нелепые явления, вроде, например, неподходящего покроя платья, а с другой — быстрое распространение новых политических, религиозных или нравственных воззрений. На этом стремлении к подражанию в значительной степени покоится непоколебимость разных чисто формальных обычаев, скорое распространение приговоров общественного мнения, по большей части являющееся только механическим воспроизведением многими суждения одного какого-либо лица.

Наконец, особенно значительные изменения производит в большей части случаев учинение преступного деяния в самом виновном. Лиха беда начало, труден первый шаг, говорит народная поговорка, и нигде не находит она большего оправдания, как в области преступлений. Раз ступив на скользкий путь преступления и порока, человек, даже с достаточно сильной энергией воли, редко в состоянии удержаться без посторонней помощи, погрязая все далее и далее в этой пучине. Это доказывают нам поражающие цифры рецидивистов во всех европейских государствах[7], наблюдения над типом преступников привычки, с их особенностями психическими и физиологическими, сделанные антропологической школой. На основании точных указаний опыта государство может опасаться со стороны преступника новых преступных деяний, а потому оно имеет полное основание для принятия предохранительных мер против этого грозящего бедствия.

Объем и сила каждого из этих последствий при отдельных преступлениях существенно изменяются: переплетаясь и взаимодействуя, они то усиливают, то ослабляют друг друга, создавая то жизненное разнообразие, какое являют по своему общественному значению отдельные преступления даже одного и того же типа, вместе с тем разнообразя и видоизменяя и направленную против них карательную деятельность государства.

Итак, возможная борьба с преступлением в его проявлении и последствиях с целью охраны правового порядка — вот та задача, которую преследует государство в своей карательной деятельности. При этом, если сложно и разнообразно то, с чем борется государство, то также разнообразны и сложны орудия борьбы, начиная с первого момента угрозы закона и кончая последним актом — действительным выполнением наказания[8].

Несомненно, что самоё обнародование закона, воспрещающего известное деяние под страхом наказания или определяющего условия и размер ответственности, независимо от того юридического значения, на которое было указано ранее, в учении об уголовном законе, играет свою роль в правоохранительной деятельности государства, в особенности в значении наставительно-предупредительной меры по отношению к лицам, склонным к преступлению[9]. Конечно, ввиду жизненного опыта и данных статистики, утверждать, что угроза известным злом всегда в состоянии удержать преступника, значило бы закрывать глаза на действительность: рост и вымирание преступлений зависят от других влияний, более могущественных, чем влияние наказаний; но, с другой стороны, столь же неосновательно предполагать, что запрет и угроза закона не могут иметь никакого задерживающего значения, ибо это также опровергается жизненным опытом, в особенности по отношению к тем маловажным нарушениям, доставляемое коими удовольствие или удовлетворение представляется для громадного большинства готовых поддаться соблазну также незначительным. Несомненно, что угроза каким бы то ни было наказанием, хотя бы смертной казнью за курение на улицах, не устранила бы вполне случаев такого нарушения, но несомненно также, что с отменой того, даже незначительного денежного взыскания, которое полагалось за таковое курение, число курящих на улицах возросло в огромных размерах. При этом, как справедливо замечает Ламмаш, эта задерживающая сила заключается не только в страхе страдания, причиняемого угрожаемым наказанием, но и в самом запрете, в неодобрении или порицании (Missbilligung) известного деяния; поэтому угроза наказанием может влиять и на таких лиц, для которых самоё материальное зло известного наказания, казалось бы, не могло иметь никакого значения. Вместе с тем угроза закона может успокоительно действовать на прочих членов общежития, укрепляя присущее всякому народу сознание неприкосновенности правопорядка, сознание того, что посягающий на правоохраненные интересы вызовет против себя реакцию, и притом весьма чувствительную, соответственно свойствам учиненного им посягательства и проявленной им виновности, возбуждая надежду на то, что страх грядущего наказания остановит преступника, что ослушник державной воли закона, потрясатель общественного спокойствия будет подвергнут мерам, обеспечивающим от него общество. Эта сторона уголовной угрозы получает особенное значение для законодателя при определении рода и степени наказания за отдельные преступные деяния: особенные физические, экономические, религиозные или политические условия страны, ее историческое прошлое, господствующие в данное время в данном обществе воззрения на сравнительную важность правоохраненных интересов, составляющих объект преступного посягательства, на размер и значение угрожающего этим интересам вреда, образуют главный показатель, определяющий степень и меру наказуемости. Этой стороной, конечно, теории полезности соприкасаются с теориями возмездия, но не смешиваются с ними. По теории полезности соразмерность не имеет целью ни удовлетворение, так сказать, прикрытого инстинкта мести или чувства злобы, пропорционального силе ощущаемого страдания, ни самоуслаждение непорочных страданиями порочных, удовлетворение того фарисейского воззрения на блаженство, в силу коего, например, Фома Аквинский полагал, что даже и райское блаженство было бы неполным, если бы в раю пребывающие не видели страданий грешников, так как только при виде этих страданий они вполне оценят дарованное им Всемогущим воздаяние; теория полезности видит в соразмерности ответственности лишь одно из условий целесообразной карательной правоохраны.

Сходную роль играет далее процессуальная часть карательной деятельности, и притом во всей совокупности входящих в оную мер. Обнаружение виновного, предание его суду, судебное следствие и, наконец, осуждение — несомненно могут влиять и влияют на виновного, заставляя его более внимательно вникнуть в последствия учиненного им деяния, составляя иногда, в особенности при публичном разбирательстве, более или менее значительное страдание для виновного; вместе с тем это разбирательство может успокоительно действовать на других, поселяя и укрепляя сознание о том, что угроза закона является не фразой, а имеет реальное, более или менее тяжкое содержание, что всякое посягательство на общественный правовой порядок влечет за собой неминуемую расплату.

Но, конечно, наиболее важное значение для правоохранительной деятельности должно иметь само применение наказания к виновному, применение его в определенном роде, мере, с определенными условиями отбытия. При этом и здесь государство должно иметь в виду всю совокупность последствий, создаваемых преступным деянием; выдвижение на первый план какого-либо отдельного последствия придаст теории и практике карательной деятельности одностороннюю, а потому и неверную окраску, как это особенно можно видеть на теориях исправления. Государство не должно забывать, что преступное деяние пагубно отражается на правовом порядке в двояком отношении: субъективно — в преступнике, делая его опасным для общества, и объективно — в самом обществе, нарушая его спокойствие и безопасность, колебля не только уважение к праву, но и efb авторитет[10].

Это объективное значение уголовной неправды устраняет то существенное возражение, делаемое против теорий целесообразности, что, с их точки зрения, для применения наказания требуется не наличность преступного деяния, а наличность опасности преступника. Преступное деяние по этим теориям есть зерно, без которого не может появиться растение — наказание — и из которого вместе с тем может возникнуть не растение вообще, а именно: или долголетняя и крепкая, как дуб, по количеству и продолжительности страданий каторга, или же краткосрочная, с летом исчезающая белладонна или полынь — в виде ареста или денежной пени. Но вместе с тем преступное деяние не есть то химическое или физиологическое сочетание элементов, из коих непреложными творческими силами природы возникают продукты неорганических или органических соединений,— оно есть только необходимое предположение, необходимое предыдущее, на котором, как на фундаменте, воздвигает общество предохраняющие его бытие и деятельность приспособления. Самый убежденный в силе латинской кухни врач не решится утверждать, что прописанный им больному определенный прием карлсбадской соли или касторки есть неизбежное, само собою развивающееся последствие оказавшейся не под силу пациенту борьбы с неумеренной порцией блинов или бараньего бока с кашей, но, однако, на вопрос: зачем он дал больному это средство? — полагаю, скажет, что, по его мнению, эта дача была необходима для борьбы с установленной его диагнозом, возникающей для организма опасностью от неумеренного и неподходящего пищеп-ринятия; может быть, он прибавит, что, возможно, другой врач употребил бы другое средство, аллопатическое или гомеопатическое, или даже, на самый худой конец, воду барона Вревского, если только признал бы, по мере своего разумения, что применение этого средства обусловливалось констатированными им симптомами болезни. Но, оставаясь добросовестным, врач, разумеется, не может сказать, что установленные им симптомы болезни могли бы послужить оправданием прописания лекарства, по мнению его не имеющего отношения к болезни, но залежавшегося в знакомой аптеке, так как свойство заболевания должно быть основанием, а не поводом к прописанию того или другого средства. Поэтому и на аналогичный вопрос, предлагаемый Биндингом теориям полезности: зачем нужно наказывать только после того, когда учинено преступное деяние, а не тогда, когда и другими симптомами может быть обнаружено болезненное состояние организма,— я думаю, их сторонники, как и врач, могли бы сказать, что преступление и преступность, болезнь и болезненность, т. е. несоответственная нормальному деятельность органов, их атрофия, восприимчивость к заболеванию и т. д.—не одно и то же; что меры против болезни могут быть принимаемы только тогда, когда она обнаружилась, и что оздоровительные мероприятия по отношению к лицу малокровному, страдающему вялостью кишок и т. п., должны быть по крайней мере в общем правиле иные, чем меры борьбы с острым заболеванием кишок или расстройством желудка[11].

Нет никакого сомнения, что достоверно установленная принадлежность к опасному классу населения не только дает право государству, но иногда и обязывает его к принятию против такого лица мер, пригодных для общественной охраны, мер, иногда сходных с наказанием, принудительных и стеснительных для лица, им подвергающегося; однако эта деятельность отделяется от деятельности карательной. Принудительное помещение в приюты бездомных и беспризорных детей, устройство работных домов, даже с принудительным помещением в них безработных, отсылка бродяг на место их жительства, удаление выпущенных из карательных заведений от мест скопления социально опасных классов, ограничение свободы движения по улицам проституток и т. д.— все это имеет сходство с наказанием, но не составляет наказания в техническом смысле именно потому, что все эти меры применяются не вследствие учиненного преступления, преследуют иные цели, а потому и отличаются от наказания по содержанию, в особенности же по условиям их применения: самый закоренелый рецидивист, сделавшийся рабом преступной привычки, подлежит установленному в законе наказанию не тогда, когда общество удостоверится в его опасности, а тогда, когда он учинит деяние, вредящее или грозящее правовому порядку.

Равным образом этот объективный момент наказуемости, наличность определенного преступного деяния как основы ответственности должен играть определенную роль и при выборе рода и меры ответственности, даже при установлении самого порядка отбытия наказания[12]. С одной стороны, он устраняет возможность смотреть на преступника, попавшего в руки правосудия, как на глину, гипс или воск, которые может мять и переминать правоохраняющая государственная власть, смотря по тому, какое произведение она хочет сформировать посредством наказания. Преступник есть живой субъект с плотью и кровью, а потому так же страдающий и болеющий, как и всякий другой; на него так же действуют холод и жар, голод и жажда, сон и усталость; в его психической жизни совершаются те же процессы, в той же форме и с теми же последствиями, как и у всех членов общежития; одним словом, несомненно, что и после учинения преступления лицу, его учинившему, ничто человеческое не чуждо... Это хотя далеко еще не полное признание человека в преступнике составляет одно из отрадных проявлений современной культуры. Мы изгоняем из наших кодексов наказания, которые тем только и отличались, что были люты над преступниковым телом: смотреть на колоннады горящих человеческих светочей, на растерзание людей дикими животными, на постепенное отрезание отдельных частей тела, на поливание растопленным металлом и т. п. пойдут теперь разве нравственные отребья общества. Мы даже перестаем удивляться, что заключенных, хотя бы и каторжных, кормят досыта, что их не содержат более в помещениях без света и воздуха и т. д., но мало того, мы делаем еще дальнейший, с точки зрения юридической, шаг и признаем в преступнике, даже учинившем самые тяжкие злодеяния, не только человека, но и правосубъекта, и притом и в области уголовного права. Мы говорим в Уставе уголовного судопроизводства о его процессуальных правах, по Уставу о ссыльных и в глубину рудников проникает ограждающая сила закона. Ввиду всего этого понятно, что и при определении сущности и цели наказания нельзя смотреть на человека как на жертву, приносимую на алтарь правосудия, как на объект для экспериментов охраны общественного порядка, объект опытов, оказывающихся нередко совершенно неудачными. Некогда излюбленная теория непосредственного устрашения страхом наказания давно уже утратила господство в уголовных законодательствах; преступник наказывается за учиненное им виновное деяние не соответственно общественному и индивидуальному значению вины, но в интересах общественной правоохраны. С другой стороны, теории целесообразности наказания в лице их наиболее старых представителей, как, например, Грольман, указывали, что при установлении конкретной меры ответственности главное значение должна иметь личность преступника, степень представляемой им опасности; ныне, ввиду указаний опыта, ввиду данных, собираемых уголовной антропологией, это требование получает более твердое основание, так что можно с вероятностью предсказать, что в будущих законодательствах и в судебно-карательной практике одним из существенных факторов, определяющих род и даже меру наказания, будет степень закоренелости и испорченности виновного. Меры обеспечения, принимаемые государством против преступников случайных, впавших в преступление под влиянием преходящих впечатлений, порыва страсти, недостаточности знания и т. д., будут иными, сравнительно с теми, которые будут принимаемы по отношению к преступникам привычки, обратившим преступление в ремесло, или по отношению к тем выродкам, психически неуравновешенным натурам, стоящим на пороге группы душевнобольных, не отвечающих за свои поступки. Если по отношению к первым государство должно принимать все зависящие от него меры исправления, конечно, не в смысле нравственного перерождения виновных, а в смысле приучения их к труду и порядку, развитию у них способности обуздывать себя и свои порывы, то по отношению ко вторым, очевидно, главную роль должно играть обеспечение от них общества в будущем, лишение их возможности вредить[13]. Но, однако, как осуществление задач исправления, так и стремление к обеспечению общества от преступника, в применении наказания всегда находили и будут находить свои границы в объективных задачах карательной деятельности. Если, например, ввиду данных опыта представляется вполне целесообразным введение досрочного освобождения и условного помилования, если ввиду случайного характера некоторых преступных деяний представляется допустимым введение института условных приговоров, то общественные задачи наказания должны умерять и действительно умеряют эти попытки, ограничивая применение условных приговоров только низшими видами лишения свободы, допуская условное освобождение только по истечении известного срока назначенного судом наказания, так как иначе не будет достигнуто ни успокоение общественное, ни устрашение других, потому что по отношению к достижению этих целей столь же важное значение имеет и свойство преступления, значение правоохраненного интереса, на который посягнул преступник. С другой стороны, как бы ни был испорчен преступник, как бы мало ни подавал он надежды на исправление, применение к нему наиболее обеспечивающих наказаний, в виде смертной казни или пожизненного заключения, продление ему в значительных размерах назначенного судом наказания может встретить естественные ограничения в маловажности учиненных преступных посягательств, привычку к коим обнаружил виновный, тем более что патент на неисправимость, на невозможность какой-либо реакции против преступных наклонностей добросовестно может быть выдан разве только в редких, весьма исключительных случаях. Поэтому сколько бы у обвиняемого ни оказалось среди членов его семейства эпилептиков, пьяниц, проституток, какие бы ни были представлены доказательства на суде о том, что в прошлом подсудимого встречаются неоднократные проявления беспричинной злобы, бесшабашного цинического разгула, крайних животных свойств, суд все-таки не имеет права, признавая его виновным, например, в стрельбе в недозволенном месте, в неосторожном причинении поджога и т. п., присудить его как безнадежно вредного члена общежития к пожизненному заключению или к смертной казни, буде таковая допущена законом, ибо таких мер не требуют в подобном случае интересы правоохраны, интересы нарушенного правового порядка.

Таким образом, во всех своих стадиях наказание должно быть целесообразно, должно заботиться о заглаждении вреда, причиненного преступлением обществу, и об обеспечении общества от преступника. Хотя данные статистики продолжают свидетельствовать о возрастании преступности, но это обстоятельство не может являться возражением против самих теорий целесообразности наказания, подобно тому как наличность в числе преступников известного и весьма немалого процента лиц, получивших среднее образование или даже окончивших курс в высших учебных заведениях, не может служить аргументом против требования поднятия народного образования как средства усиления охраны права; подобно тому как несомненное существование между преступниками не только людей набожных, но даже и глубоко религиозных, не дает, конечно, права утверждать, что укрепление в сердцах людей великих истин Евангелия было бессильно для борьбы с преступностью.

Оттого-то это воззрение на целесообразность карательной деятельности является преобладающим в новейших законодательствах. Только древнейшее право евреев, римлян и др. ставило принципом наказания тальон или возмездие, но уже законодательства XVI и XVII веков прямо выражали[14], что наказание применяется ради его полезности, чтобы другим неповадно так было делать, для примера другим; кодексы более новые хотя и не содержат подобных указаний в самом тексте закона, но принцип утилитарности ярко сквозит в мотивах и объяснениях законодателей[15].

При этом, конечно, не надо забывать, что средства достижения охраны правового порядка не являются чем-либо исторически неизменным. Нельзя не припомнить, как видоизменяются, например, в истории средства устрашительного воздействия наказания на других и даже на самого преступника: то, что было неизбежно и полезно в XVII веке, то было бы не только бесполезной, но и вредной жестокостью в настоящее время, да и ныне карательная система, условия применения наказания не могут быть одинаковы у народов культурных и полудиких, в центре цивилизации и ее окраинах с кочевым населением. Как справедливо замечает проф. Сергеевский, исторический факт бесконечного разнообразия и изменчивости карательных мер имеет свое полное объяснение: изменялись условия жизни, изменялся общественный строй — изменялось и наказание. С другой стороны, вполне последовательное и желательное проведение принципа полезности наказания может нередко встретить преграды в условиях государственной жизни данного народа, в его экономическом состоянии, определяющем размеры возможных трат на карательные меры, в степени умственного развития народа, в его нравах и обычаях, в большей или меньшей устойчивости государственной организации и т. д. Поэтому, конечно, оценивая карательную систему известной эпохи и известного народа, всегда нужно помнить, что разумным масштабом для этого должна быть ее жизнепригодность: всякая карательная система выработалась народной жизнью и предназначается для служения интересам этой жизни[16].



[1] Показание неимущих (лат.).

[2] Нельзя не заметить, что в последних изданиях Лист в общем абрисе его теории ничего не говорит о значении нарушенного интереса, так что, по-видимому, еще более приближается к воззрению итальянской школы (иначе Gretener, Zurechnungsfühig'keit) на опасность (Те-mebilita) как основу наказуемости; на это указывает и его положение о приравнении неисправимых преступников к душевнобольным (ср. Binding, Grundriss, 5-е изд. § 33 пр.), и, наконец, признание обусловленности наказания лишь соображениями уголовной политики; но в дальнейших отделах учебника Лист, как и проф. Фойницкий, забывая отправную точку, всецело примыкает к чисто юридической конструкции наказуемости.

[3] Там, где понятие отсутствует, Там вовремя возникает слово.

[4] В данном контексте — справедливость (нем.).

[5] Как замечает Лист, господствующий и ныне в доктрине этого направления взгляд, что тяжесть преступления определяется исключительно важностью попранного права для правового порядка, не проводится уже в новых законодательствах, которые рядом с ним ставят другое начало: объем и глубину преступной воли, почему повторенная кража наказывается сильнее, например, непредумышленного убийства со смягчающими обстоятельствами.

[6] Ср. статью Lammasch, Ueber Zwecke und Mittel der Strafe, в L. Z. за 1889 г. Как замечает Lammasch, похоронная речь, произнесенная так недавно Биндингом (Grundriss, 3-е изд., 1884 г., с. 65) над теориями полезности, оказалась совершенно несвоевременною, так как даже в Германии большинство новейших исследований оснований карательного права проникнуто, несомненно, началами утилитаризма, и хотя в 5-м издании Grundriss, § 80, Биндинг защищает свое мнение о победе абсолютных теорий, но он по поводу приведенного замечания Ламмаша довольствуется только оговоркой, что это самообман, в то же время, однако, прибавляя, что с развитием материализма усиливается число сторонников относительных теорий и что, конечно, никогда не исчезнут относительные доктрины, несмотря на их научную несостоятельность, так как они соответствуют известным настроениям человеческого мышления. Я, со своей стороны, не могу не сказать, что тот прототип относительных теорий, научную безосновательность и непоследовательность которых он в некоторых отношениях вполне основательно доказывает, не соответствует в действительности тем новым теориям целесообразности, о победе над которыми заявляет Биндинг.

[7] lLellineck, Die social-ethische Bedeutung von Recht, Unrecht und Strafe, 1878 r.

[8] Ср. цифровые данные у И. Я. Фойницкого. Он замечает, что если ограничиться населением мест карательного лишения свободы, то окажется, что в среде заключенных процент рецидивистов еще выше, доходя ныне в Австрии, Пруссии, Англии и Франции до 2/з и даже до 3/4 общего числа заключенных. Но не могу не прибавить, что выводы из этих цифр, особенно сопоставление процентов рецидивистов в отдельных государствах, должны быть делаемы с большой осторожностью, так как различие этих цифр далеко не определяется одною наклонностью к преступлению, а в значительной степени зависит от законного понятия рецидива, от порядка определения их по данным судебной или по данным тюремной статистики, от способов установления рецидива, от более или менее тщательного выяснения этого условия на суде, в особенности относительно маловажных преступников, и т. д.

[9] Вопросу о различных способах борьбы с преступлением и его последствиями посвящено сочинение Томсена — Die Bekämpfungsmethoden; в особенности подробно он останавливается на значении, которое могут иметь постановления уголовного закона на определении воли преступника,— задерживая или ослабляя преступную решимость, начиная с момента обдумывания и осуществления преступления (угроза наказанием, усиливающие обстоятельства, безнаказанность добровольно оставленного покушения и т. д.) и до его окончания (уменьшение наказания при заглаждении вреда, раскаянии, открытии соучастников и т. д.). Эти же соображения положены в основание взглядов Liepman'a, Einleitung, IV, Begriff und Aufgaben der Strafe.

[10] Hrehorowicz, Grundbegriffe des Strafrechts, 1882 г., замечает: угрозой уголовного закона каждому гражданину указывается или напоминается: 1) противоправность (Pflicht und Bechtswidrigkeit) деяния, угрожаемого наказанием, заключающаяся в нарушении этим путем общественного спокойствия; 2) степень вредности или опасности деяния, что выражается размером угрожаемого наказания; 3) возможность или неизбежность расплаты, которая пригодна лишить его возможности воспользоваться плодами преступления и, сверх того, причинить ему более или менее значительное страдание. В этом заключается предупредительная сила угрозы.

[11] Проф. Holtzendorff, в Handbuch des .Gefängnisswesens, замечает: ни об одной теории нельзя сказать, чтобы она, при исполнении наказания, могла быть осуществлена во всех или даже в большинстве случаев; напротив того, они взаимно друг друга дополняют, и задача законодателя по отношению к исполнению наказания состоит в том, чтобы начала справедливости, предупреждения и исправления выразить в таких предписаниях и мерах, которые, по указанию опыта, по отношению к отдельным группам преступников представляются по общему правилу наиболее действенными. Не тюремный распорядок должен быть выводим из a priori поставленной теории, а наоборот, современная карательная теория должна быть выводима путем наблюдения и опыта из данных применения наказания. Ламмаш различает постоянные цели, которые стремится достичь государство при всяком осуществлении своего карательного права, и изменяемые, которые оно имеет в виду в отдельных случаях; к первым он относит наставительно-устрашительное воздействие на готовящихся преступников угрозой закона, успокоительное воздействие на самого преступника; к временным — воздерживающую силу страдания, заключающегося в применении наказания, так как опыт показывает, что есть преступники, для которых физическое страдание современных наказаний не ощутительно, а равно и исправление, и обезврежение от преступника общества; причем, по замечанию Ламмаша, эти изменяющиеся цели не могут быть осуществляемы совместно по отношению в одному и тому же преступнику. Ясное различение этих целей при определении порядка отбытия наказания преступниками разных типов и составляет важнейшую задачу тюремной политики.

[12] Дальнейшее замечание Биндинга, что так как по относительным теориям истинное основание наказания лежит не в преступлении, а в обнаруженном им нарушении общественной безопасности, то общество должно не наказывать, а вотировать ему благодарность за такое указание, едва ли требует подробной оценки: заразившийся сифилитической болезнью и, вместо скорого и энергичного лечения, благодарящий судьбу и ее орудие за то, что он этим путем убедился в своей заразоспособности, не может служить прототипом нормально функционирующего государственного организма.

[13] Нельзя не прибавить, что свойство вины и даже степень закоренелости преступника оказывают свое влияние на процесс уголовный. Таковы, например, некоторые правила о подсудности в современном законодательстве или особенности процесса против ведомых лихих людей в эпоху Судебников, и даже, например, по проекту Уголовного судопроизводства императрицы Елизаветы Петровны.

[14] Ср. в особенности Лист, Zweckgedanke; Ламмаш на этом основании предлагает введение двух главных типов лишения свободы: Zwangsarbeitstrafe [наказание принудительным трудом (нем.)] — для исправимых, устроенного притом по началам прогрессивной системы, и Kerkerstrafe [тюремное заключение (нем.)]—для неисправимых, последнее может быть и краткосрочным, но ощутительным по тяжести своего отбытия, причем Ламмаш допускает даже голодание, холодные души и «карательное кресло» (Strafstuhl) как отягчающие дополнения наказания. Выбор того или другого из этих наказаний Ламмаш предоставляет суду; кроме того, для некоторых преступлений он допускает как особое наказание — Staatsgefängniss, Haft [государственная тюрьма, арест (нем.)], а для некоторых совершенно неисправимых — Strafknechtschaft, вроде английских penal servitude [каторжные работы (нем., англ.)], последнее пожизненно или на срок не менее 15 лет.

[15] Ср. Heinze, §31, Ortolan, №209; Günther, Die Idee der Wiedervergeltung.

[16] Так, в Declarations des droits de rhomme говорится: законодатель может назначать наказания только прямо и очевидно необходимые, наказание должно быть пропорционально проступку и полезно обществу. Проект allgemeines preuss. Landrecht указывал: цель наказания— обеспечение государства и его граждан, а вместе с тем и исправление преступника через регулирование вредных страстей, которые его влекут к преступлению, а равно и устрашение лиц, склонных к преступлению. Из немецких партикулярных кодексов особенно выставляли смешанные теории наказуемости Баденский, Виртембергский, Саксонский; мотивы действующего Германского кодекса вовсе отказываются от принципиальной постановки вопроса о целях наказания. В мотивах Закона об изменениях уголовного французского кодекса, внесенного министром юстиции в 1887 г., основными целями карательной деятельности признаются устрашение и исправление, как надежнейшие средства обеспечения общества от преступлений.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19