www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Таганцев Н.С. Уголовное право (Общая часть). Часть 2. По изданию 1902 года. Allpravo.ru. - 2003.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
203. Теории возмездия

20З. За установлением основания права государства наказывать мы неминуемо приходим к дальнейшему вопросу: зачем наказывает государство? Это учение о целях наказания и представляет едва ли не центральный пункт бесконечных споров в доктрине[1]. Чтобы ориентироваться в этой массе систем, теорий, попыток, мне кажется, нужно иметь в виду те типические черты, с которыми наказание всегда являлось в истории и в действующем праве: применение наказания всегда представляло деятельность по поводу совершившегося и в виду будущего, оно всегда являлось, как некогда заметил Мель, двулицым Янусом[2]. Поскольку наказание относится к прошлому, оно представляется отплатою, мщением, актом более рефлективным, чем целесообразным; к нему нудится государство самыми свойствами человеческой личности или непреложными законами общежития, оно составляет более или менее неуклонную обязанность государства; поскольку наказание относится к будущему — оно является средством для достижения известных целей, оно рассматривается как осуществление права государства, которым последнее должно пользоваться по разумным основаниям. Сообразно с этим и теории о содержании и цели карательной деятельности сводятся к двум основным группам: теорий, обращенных к прошедшему и видящих в наказании исключительно отплату за совершенное посягательство на правопорядок, за учиненное преступником зло,— теорий возмездия, и теорий, обращающихся к будущему и видящих в наказании не только вызванное, но и обусловленное преступным деянием проявление целесообразной правоохранительной деятельности государства,— теорий полезности[3]; причем между этими противоположными группами стоит еще группа разных посредствующих или соединительных попыток.

I. Теории возмездия. Отплата жизнью за жизнь, оком за око, зубом за зуб и т. д. (Второзаконие XIX, 21)[4] была одною из самых первых карательных формул, внесенных в древнейшие законодательства и всего более соответствующих господствовавшему воззрению на право наказывать как на проявление инстинкта мести. Это положение, в сущности, и приняли за отправную точку своих построений теории возмездия, придавая ей или более материальную, или более идеальную окраску[5].

Хотя сторонники этого направления и отыскивают следы своей доктрины в творениях греческих и римских писателей, но учения последних по вопросам уголовного права представляют лишь отдельные афоризмы, мысли и положения, так что с несомненно большим правом на авторитеты Платона и Аристотеля, Цицерона и Сенеки ссылаются представители и противоположного воззрения[6]; только с началом новой философии уже у Гуго Гроция эта доктрина получает более ясную обрисовку, хотя и Гроций, отождествляя наказание с тальоном, подкрепляет свой взгляд по преимуществу историческими указаниями[7]; в полном же цвете теория возмездия является только в новейшей немецкой философии и притом с различными оттенками[8].

А. Теория материального возмездия. Первое место в этой группе принадлежит так называемой теории нравственного возмездия Канта[9], всего ближе, несмотря на свое название, стоящей к примитивной теории тальона физического.

Нравственный императив, учит Кант, требует отплаты злом за зло; но только одно воздаяние по принципу равенства может определить меру и объем наказания. Незаслуженное зло, которое ты причинил кому-либо из твоих сограждан, ты причинил самому себе; оскорбляя или грабя кого-либо, ты оскорбляешь и грабишь себя; убивая другого, ты убиваешь себя, per quod quis pecat, per idem punitur et idem[10].

Но так как возмездие равным за равное в буквальном смысле не всегда возможно, то под ним нужно понимать в таком случае равенство по силе действия.

Поэтому, например, смерть влечет смерть — другого возмездия нет. Даже если общество должно разрушиться, то последний оставшийся должен перебить всех находящихся в тюрьмах убийц, чтобы каждый получил по делам его и не пала бы на народ вина крови.

Но, например, обида не может быть отмщаема обидою; с другой стороны, и денежные взыскания никогда не будут достаточными взысканиями, так как они не составляют никакого лишения для богача; поэтому оскорбление чести должно быть уравниваемо унижением высокомерия: виновный может быть обязываем судом не только публично испросить прощение, но и поцеловать руку у обиженного.

Вор делает своим поступком небезопасной собственность всех; по закону возмездия в силу этого должна быть отнята охрана его собственности, т. е. юридическим последствием кражи, строго говоря, должна быть конфискация имущества вора; но Кант допускает и здесь условное приравнение: так как вор, говорит он, не может ничего приобретать, а без этого он не может существовать, то он должен быть употребляем на вечные или временные работы или должен быть отдаваем в рабство.

Но в некоторых преступлениях и такая аналогия недопустима, так как она была бы или физически невозможна, или составляла бы сама по себе новое преступление, как, например, при изнасиловании, мужеложстве или скотоложстве; поэтому здесь Кант предлагает еще более условное соотношение: в первом случае— кастрацию, а в последнем — изгнание из гражданского общества навсегда, так как виновный оказался его недостойным.

Таков суровый принцип тальона, неизвестно почему названный Кантом принципом нравственного воздаяния. Его и теоретическая, и практическая несостоятельность слишком очевидна. Кант при проведении своего принципа не справился даже с частными преступлениями, а как придумать возмездие при преступлениях государственных или при полицейских нарушениях? Да даже и там, где, по-видимому, воздаяние возможно, равенство представляется, по существу своему, мнимым: кто решится утверждать, что сумма страданий, испытанных убитым, равносильна страданиям присужденного к смертной казни, что неприятность утраты какой-либо, хотя бы и ценной, вещи равносильна двум или трем годам лишения свободы и т. п.? Величины эти по природе своей несоизмеримы.

Понятно, что последователи Канта, даже удержавшие основной принцип щравственного возмездия, должны были видоизменить его форму. Так, Цахариа[11] говорит: только то наказание справедливо, которое заслужено, т. е. которое соответствует вине качественно и количественно. Но как установить такое соответствие? Для этого нужно иметь в виду, что закон, который нарушил преступник, охраняет свободу отдельных лиц, а потому посягательство на него должно вызвать ограничение его свободы, и притом в той же мере, в какой он нанес ущерб свободе другого. Все наказания сводятся к лишению свободы, а продолжительность заключения определяется внешней стороной, материальным вредом. Эта продолжительность по закону возмездия определяется или непосредственно, или посредственно. Определение первого рода мы имеем при убийстве, изнасиловании, бунте; так, например, тот, кто убил другого, т. е. похитил его свободу в полном объеме, подлежит пожизненному заключению. Второе — при имущественных нарушениях величина вреда переводится на деньги, полученная сумма делится на плату за рабочий день, и в результате мы получаем количество дней наказания.

На первый взгляд, этим путем мы избегаем тех странностей, которые встречаются при осуществлении теории Канта; но, вглядываясь внимательно, мы и здесь встретим массу несообразностей, наглядно доказывающих, что принцип материального возмездия, возможный в первичных обществах, неприменим к сложной организации современного юридического быта. Как приискать мерку при преступлениях, не причиняющих материального вреда, при покушениях и т. п.? Какую рабочую плату примем мы, вычисляя меру наказания при имущественных преступлениях? Если принять за основание дневной заработок обвиняемого, то какому наказанию подвергнем мы бродягу, вора по ремеслу и т. д.? Да и само равенство, достигаемое этим путем, в существе окажется призрачным. Что общего между свободой в смысле юридической неприкосновенности личности, на которую, как говорит Цахариа, посягает преступник, и свободой в смысле лишения возможности передвижения или распоряжения своими действиями, каким является наказание лишением свободы? Эти понятия сходны только по их названию и не представляют ничего соразмерного по своему существу.

Б. Теория диалектического возмездия. По-видимому, всесторонне охватывает содержание наказания гегелевская школа, или так называемая теория диалектического возмездия. Наказание, учит она, не есть что-либо только целесообразное, а потому случайное; оно есть логический и, следовательно, необходимый процесс развития идеи. В силу этого наказание имеет в виду не чувственный момент страдания, требующий, по принципу, равномерности отплаты, а самую сущность преступления и его ничтожность, определяющую необходимость ее обнаружения, уничтожения. Поэтому и свою теорию Гегель называет не теорией возмездия (Vergeltung), а теорией восстановления (Wiederherstellung),— но как же происходит этот процесс восстановления?

Для этого нужно припомнить учение Гегеля о преступлении. Неправда, как отрицание воли абсолютной, проходит три ступени: неправду бессознательную или гражданскую, где противоположение существует только фактически, так как каждый из спорящих думает, что право на его стороне; обман, где совершающий таковой хотя и идет против требований права, но прикрываясь маскою подчинения, так что пострадавший и не подозревает, что его право нарушено; и наконец, неправда уголовная, когда виновный прямо и открыто восстает против права, отрицая его державность и тем нарушая его и объективно, и субъективно в своей собственной воле.

Но сама абсолютная воля, воплощающаяся в законе как понятие трансцендентальное, недосягаема, а потому и посягательства на нее несоизмеримы. Положительное бытие имеет нарушение только в воле самого преступника, который отрицает самого себя, свою разумную сущность. Посему уничтожение этой преступной воли и будет отрицанием отрицания права, т. е. преступления, а следовательно, восстановлением права (die Strafe ist Negation der Negation des Rechts, mithin die Position des Rechts[12]); наказание есть обнаружение ничтожества преступления, заявление об его мнимом бытии. Но так как это отрицательное состояние преступной воли имеет качественный и количественный объем, то те же условия должны заключаться и в наказании, причем это равенство не определяется по материальным свойствам деяния, оно представляется не специфическим равенством, а равноценностью, т. е. соответствием меры наказания с мерою испорченности воли; затем, так как преступление есть одно из явлений, входящих в сферу внешнего бытия, то и от наказания, в его практическом применении, невозможно требовать безусловной равномерности с виною, да притом, замечает Гегель, философии принадлежит только установление общего основного принципа, а не проведение этого принципа в подробностях.

Это последнее положение дает, мне кажется, ключ к оценке всей гегелевской теории: всякая попытка ее прямого применения к отдельным преступлениям представляется неосуществимою. Как будем мы определять объем отклонения отдельной воли от требований абсолюта? Должны ли мы игнорировать внешнюю оболочку преступлений, размер причиненного ими зла и страдания и сосредоточить все свое внимание на недосягаемых глубинах преступной воли? Где у нас масштаб для такой оценки? Как констатируем мы равноценность, с одной стороны, объема непонимания требований разумной сущности правовых положений, требований общей воли, а с другой—чувственное зло, испытываемое преступником при наказании? Да, наконец, действительно ли можно наказанием уничтожить преступление и восстановить право? Как указывал еще Аристотель (Этика, кн. 6, гл. 5), приводя слова поэта Агафона, все дано всемогущим богам, но одно стоит вне их власти: бывшее — сделать не бывшим.

Это сомнение возможности парализовать наказанием не только внешнее проявление преступности, но и внутреннюю нравственную вину, в которой коренится преступление, еще нагляднее подтверждается при рассмотрении взглядов наиболее ревностных последователей гегелевского учения. Так, например, Гельшнер говорит: преступление заключает в себе троякое посягательство на право: посягательство (Widerspruch und Gegensatz[13]) на чье-либо право, являющееся непосредственным объектом преступной деятельности, нарушение объективно существующего права и, что всего важнее — юридически нравственную вину, т. е. нарушение законов и требований разумной воли самого совершающего преступление. Если бы преступление отрицало только объективное право, то был бы возможен спор о том, кто должен уступить: частная или общая воля; но как скоро в преступлении существует самоотрицание, то оно должно являться, по природе своей, ничтожным. «Как нечто самопротиворечащее, преступление является и саморазрешающим; в силу этого истинным и необходимым последствием преступления является именно уничтожение противоречия, вызванного преступлением,— в чем и заключается наказание»[14].

В. Теория божеского возмездия. Третий тип абсолютных теорий представляет теория искупления вины пред Богом, в ее простейшей форме относящаяся к числу наиболее древнейших. Сущность ее, как замечает проф. Кистяковский, сводится к следующим положениям: «Преступление есть оскорбление божества: оно возбуждает гнев его не только против преступника, но и против всего народа, среди которого он живет; для умилостивления божества и смягчения его гнева необходима кара преступника; эта кара должна состоять в пролитии крови, мучениях и телесных страданиях; кровь, мучения и истязания очищают, омывают, искупают вину и умилостивляют божество. Этой теорией объясняется практиковавшееся у всех народов в ранний период их жизни принесение в жертву преступников как натуральное очищение, а позднее — принесение в жертву животных как очищение символическое». Позднее мы встречаемся с этой теорией у многих средневековых писателей, у отцов церкви; она крупными штрихами намечена в бессмертном творении Данте; но полное философское обоснование это воззрение нашло лишь в новое время в теории Шталя, близко соприкасающейся, как замечает Гейнце, с гегелевскими воззрениями. От идеи абсолютной воли, выразившейся в праве и требующей уничтожения всего, ей противоречащего, как ничтожного, недалек переход к идее божеского требования, единого вечного, пред которым должно преклониться всякое отдельное лицо: идея объявления ничтожества неправды заменяется идеей охраны неприкосновенности Божиих заповедей.

Справедливость есть ненарушимое бытие данного этического порядка. Справедливость, учит Шталь, состоит в ненарушимом согласии с законами: для человека — в согласии с законами божескими, для Бога — с его собственной сущностью и волею; справедливость может быть или охраняющая, или воздающая, а притом или награждающая, или карающая, но в обоих случаях свидетельствующая о вечном господстве этического порядка. Справедливость государственная есть отблеск божественной правды; она заключается в поддержании порядка и охранении прав подданных; она обнаруживается при правонарушениях восстановлением господства права — правосудием.

Правосудие земное имеет двух субъектов, его осуществляющих: государственную власть и отдельных граждан. Право первого состоит в господстве над людьми, право последних — в защите известного своего состояния, в противодействии нападению. Если поколеблено право общественное, то для его восстановления необходимо уничтожение или стеснение посягающего наказанием; если же нарушены только права отдельных лиц, то возмездие будет заключаться в восстановлении прежнего состояния или в возврате предмета. Но при этом осуществлении правосудия не должны быть забыты и права преступника, так как он не перестает быть членом общества. Поэтому государство может наказывать его только по мере его вины; но если он виноват, то наказание становится его правом, так как через это восстановляется его действительная свобода и поднимается его личность.

Этими признаками преступления определяется и природа карательной деятельности. Преступник ставит для себя особый закон, который должен быть уничтожен, так как в государстве должна господствовать одна воля. Принцип справедливости, конечно, не может требовать, чтобы преступление не существовало, но он требует, чтобы всякая противозаконная воля была уничтожена, чтобы порядок торжествовал. Вековечный принцип справедливости состоит в том, чтобы за злом неизбежно следовало наказание как его последствие. Отмщающее земное правосудие есть восстановление господства (die Herstellung der Herrlichkeit) нравственной силы справедливости уничтожением или страданием восставшего против этого порядка. Такое торжество справедливости не отрицает осуществления государством в наказании и других целей: так, оно может этими мерами удержать преступника в будущем, устрашить других и т. д.

Из сущности правосудия вытекают объем карательной деятельности и мера наказания. Преступление есть посягательство на господство права и государственную власть — представителей царства Божия на земле, а под защитою правового порядка находятся полноправные лица, неприкосновенность собственности, семья, государство и церковь. Преступление есть нарушение десяти заповедей, которые должны быть ненарушимы; но при этом преступлением считается только такое правонарушение, при котором виновный восстает против господства права, высказывает полное презрение к верховному порядку, в отличие от простого неповиновения и неправды гражданской.

Чем более непокорства обнаруживает преступник против права, тем сильнее должно быть и наказание, а так как в преступлении заключаются две стороны— внешняя и внутренняя, то и наказуемость определяется по двум основаниям: по значению нарушенных отношений и по интенсивности преступной воли, следовательно — по роду преступления и по способу его совершения. Так, например, смертоубийство, как уничтожение образа Божия, является самым тяжким преступлением и требует полного уничтожения преступника — смертной казни. С убийством наравне стоят преступления политические, направленные против существования государства как божеского учреждения.

Но, просматривая вышеизложенное, мне кажется, нетрудно убедиться: во-первых, что изложение подробностей не вяжется с основной мыслью, что Шталь из области безусловного беспрестанно переходит в область утилитарную и, во-вторых, что его основная мысль, сама по себе взятая, одинаково несостоятельна и с юридической, и с богословской точки зрения. Наказание есть отмщение за нарушенные заповеди Бога, а потому искупление вины преступника; но доказал ли Шталь, что такое представление вяжется с христианской идеей о благости Божией, с представлением о Христе, с креста учившем прощать врагов своих; доказал ли Шталь, что тюрьмы, плети или виселицы действительно являются искуплением пред лицом Всевышнего? Какой законодатель решится утверждать, что, назначая какую-либо ответственность за то или другое преступление, он осуществлял волю Всевышнего, какой судья осмелится думать, что, определяя меру наказания за известное преступление, он уразумел и оценил всю глубину религиозного падения преступника?



[1] Биндинг видит основания этого необъятного разнообразия в человеческой неспособности дать полное выяснение всем, подобным настоящей, важнейшим проблемам жизни, а главное, в пренебрежительном отношении к явлениям правовой жизни и к положительному праву: почти все теории почерпают содержание не в действительной, а в воображаемой карательной деятельности, в том идеальном правопорядке, зиждителем которого является данный автор.

[2] Известна также характеристика карательной деятельности, данная Тьером: «Sifflet par un bout et fouet par t'autre» [«свисток с одного конца, а кнут — с другого»].

[3] Карл Цахариа еще в старом архиве уголовного права 1801 г. дал этим главным группам название теорий абсолютных и относительных, понимая под первыми те, которые оправдывают наказание из него самого, из его необходимости, а не из каких-либо вне его лежащих полезностей. Хотя эта терминология не только укрепилась в немецкой доктрине (Герр, Бернер, Кестлин), но перешла и во французскую (Ортолан, Берто) и в русскую (Спасович, Будзинский, Кистяковский), я, однако, заменяю эти названия другими, во-первых, потому,! что и в Германии эти термины принимались в весьма различных значениях (Wächter, Beilagen), и во-вторых, потому, что в русском переводе эти термины не передают своего содержания. Еще более двусмысленно и спорно название абсолютных теорий теориями справедливости. Из новых писателей по этому предмету Гейнце предложил деление теорий о содержании карательной деятельности на 4 группы: Jnteressentheorien, Recht-stheurien, Nothwendigkeitstheorien и Gemischtetheorien [теории интересов, теории права, теории необходимости и смешанные теории (нем.)], но эта номенклатура представляется совершенно неудачной за отсутствием одного делящего признака, так что. например, теория утилитарная, считающая в то же время наказание необходимым последствием преступления, и притом вполне правомерным, подходит под три группы (Ср. Лайстнер). Лайстнер в своей классификации различает Vorbeugungstheorien, Aufhebungstheorien, и Straffälligkeit-stheorien [теории предупреждения, теории отмены (кассации) и теории наказуемости (нем.)], кладя в основу деления связь или соотношение наказания с предшествующим ему преступлением. К первой группе он относит те, которые видят основание наказания не в предшествующем наказанию преступном деянии, а в различных, вне преступления лежащих последствиях, подлежащих устранению,— сюда он причисляет большинство утилитарных теорий; ко второй — те, которые видят основание наказания не в будущем — возможном, а в настоящем действительном, но только не в самом преступлении, а в обнаруженном или созданном им преступном состоянии, а к третьей — те, кои видят основание в" самом преступлении, в заключающемся в нем элементе наказуемости (Straffälligkeit), причем эта группа, к которой примыкает и сам Laistner, выходящая из того положения, что наказывать должно (strafen dürfe) не потому, что это необходимо (müsse) по соображениям пользы, а только потому, что это должно (dürfe) представляется не только малопонятною по названию, но и крайне туманною по содержанию. На том же основании строит свою классификацию Вин-динг (Problem и Grundriss, изд. 5, § 80), относя к абсолютным теориям те, для котррых преступные деяния являются основой наказания (quia peccatum est) [потому что существует провинность (проступок) (лат.)], а наказания — только юридическим последствием преступления, сущность коего выражается в русской поговорке: сама себя раба бьет, коль нечисто жнет; к относительным теориям — те, для коих преступное деяние является поводом для наказания или симптомом, свидетельствующим о существовании основания наказания (postquam peccatum est, ne peceetur) [после того как он согрешил, не согреши сам (лат.)], когда по другой пословице — кошку бьют, Ваське наметку дают; и, наконец, к третьей, синкретической, или соединительной, группе — те, которые, смотря на преступление как на основание наказания, рядом с возмездием ставят другие утилитарные цели. Абсолютные теории Биндинг делит по их целям на теории искупления, заглаждения, или восстановления нарушенного правопорядка (Heilüngstheorie), и на теории возмездия или удовлетворения за нарушения, проявления ненарушимости правопорядка по отношению к преступнику (Vergeltungstheorien), подразделяя эту группу на теории божеского, нравственного и юридического возмездия; сверх того, он различает в абсолютных теориях два оттенка — по различию взглядов на карательную деятельность как на право или как на обязанность государства, не считая, однако, это представление о необходимости существенным признаком абсолютных теорий. То же Belling, Grundzüge.

[4] Ряд примеров и подробные литературные указания относительно проявления идеи материального тальона в законодательствах древних народов собраны у Günther, Vergeltung, I Abth.

[5] На это соотношение абсолютных теорий с принципом тальона указывает даже Кестлин.

[6] Так, Платон, например, в разговоре о законах прямо говорил, что наказание налагается не ради совершившегося преступного деяния, а ради предупреждения его повторения в будущем, что достигается прямым способом: истреблением преступника, для которого наказание является лекарством, исцеляющим его нравственный недуг; устранением влияния дурного примера на сограждан; избавлением государства от опасного, вредного члена. Те же принципы указываются и Сенекой.

[7] Ср. Laistner; H. Pfenninger, Der Begriff der Strafe untersucht in der Theorie des Gugo Grotius, 1877 г. Хотя, впрочем, Гроций, рассуждая специально о цели наказания, является как бы предшественником соединенных утилитарных теорий. Только Бог, говорит между прочим Гроций, на основании своей верховной власти над людьми может действовать, не полагая себе другой цели, кроме собственного действия; человек же должен иметь какую-либо цель, действовать ради какого-либо блага. Эта цель может быть троякая: исправление, примирение, удовлетворение обиженного; поэтому в каждом наказании нужно иметь в виду: 1) благо преступника; 2) пользу обиженного; 3) пользу общественную.

[8] Кестлин, §118, дает такую классификацию немецких теорий возмездия. Необходимость возмездия основывается: 1)на требованиях морали — lacob, Abicht; 2) на требованиях религии — larcke, v. Linck, Stahl; 3)на требованиях права: а) теории материального тальона — еврейское право, с некоторыми изменениями то же начало повторяется у Гуго Гроция, Hein-rici; б) внешнего возмездия — Кант; в) нейтрализации преступления властью государства — Henke, Savigny, Heiter; г) внутренней цены—Гегель.

[9] Собственно, это название вполне относится к первоначальной теории Канта, изложенной в его «Критике практического разума», 1788 г.; позднейшая же теория, находящаяся в его «Метафизических основах права», 1797 г., представляет уже как бы переход к гегелевской теории юридического возмездия; Binding, Grundriss, § 83 и 84, он даже излагает учение Канта в двух отделах.

[10] Каким образом он грешит, таким именно образом он наказуем (лат.).

[11] К. S. Zachariä, Anfangsgründe des philosophischen Criminalrechts, 1805 г.; другое видоизменение кантовской теории у Henke в его позднейших трудах — в особенности Ueber den Streit der Straf rech tstheorien, 1811 r.

[12] Наказание есть отрицание отрицания права, следовательно,— позиция права (нем.).

[13] Противоречие и противоположность (нем.).

[14] В позднейшем своем труде, Das deutsche Strafrecht, I, § 222 и след., Гельшнер переходит уже к соединенным теориям прагматического оттенка, а потому при определении меры и рода наказания Гельшнер придает значение соображениям теории полезности: с одной стороны, он признает, что определение равноценности кары, т. е. соотношение важности преступления для государства и важности зла наказания для преступника, не имеет безусловного характера, а изменяется во времени; с другой — что законодательство должно смотреть на наказание как на средство для достижения известных целей, так что выполнение наказания должно быть всегда целесообразно. Как указывает Гейнце, воззрение Гегеля и ныне (к сожалению, по замечанию Листа) преобладает среди германских криминалистов (Ваг, видит в этом презумпцию справедливости теорий Гегеля), и притом проявляясь или непосредственно, или в скрытом виде во многих соединительных теориях. Так, кроме Гелыинера, к ближайшим сторонникам Гегеля надо отнести Транделенбурга, Naturrecht auf dem Grunde der Ethik, 2-е изд., 1869 г.; изложение его теории у Ваг, §99; Heinze, §23. К этой же группе примыкает, собственно говоря, и Гейнце, пытающийся в своей Leistungstheorie соединить теорию Гегеля о логическом возмездии, как принципе воздания, с договорной теорией Фихте и приходящий к тому выводу, что уголовный закон с его угрозой должен покоиться на идее возмездия, а осуществление наказания — на практических соображениях. Ср. разбор его теории у Laistner'a; Фойницкий; Сергеевский, «О праве наказывать». К этой группе относит себя Ваг, Handbuch, § 103, с его теорией нравственного порицания как содержания наказания (Die Theorie der sittlichen Missbilligung, oder die Reprobationstheorie), хотя он, выводя наказание из морали и признавая сущностью уголовного правосудия публичное и для всех очевидное удостоверение обществом ненарушимости известных основных положений нравственности, соприкасается с теорией нравственного воздаяния, к которой его и причисляет Биндинг, а говоря о мере воздаяния, становится на сторону целесообразности карательной деятельности. Ср. его же Die Probleme des Straf rechts, 1896 г. К сходным выводам с доктриной Гегеля приходит теория отвлеченного, так сказать, математического уравнения Литтре, видящего в наказании идейное вознаграждение вреда. Ср. проф. Фойницкий, Proal. Из русских криминалистов защитниками гегелевского воззрения на наказание являются: Власьев, «О вменении», 1860 г.; Максимович, «Речь об уголовных наказаниях в России», 1853 г.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19