www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Таганцев Н.С. Уголовное право (Общая часть). Часть 2. По изданию 1902 года. Allpravo.ru. - 2003.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
200. Теории, выводящие право наказывать из природы личности

200. Теории, признающие права государства иаказыватпъ. Попытки эти, в особенности в литературе немецкой, так многочисленны, что я ограничусь указанием главнейших категорий, имея притом в виду, как я уже заметил ранее, не изложение и разбор мнений отдельных писателей, а лишь постановку отправных положений, так сказать, классификацию этих попыток.

Так как субъектом карательной власти является общество, т. е. органическое единение индивидуумов, то и основания права наказывать искали или в свойствах отдельной личности, производящей общество, или в свойствах самого общества; первую группу я назову теориями личными, вторую—общественными.

Теории личные. Личность, в свою очередь, может быть рассматриваема, в трех сферах ее бытия: физической, нравственной и умственной, и сообразно с этим может быть подразделена на категории и группа личных теорий.

Теории, выводящие право наказывать из чувственных свойств природы человека. Простейший вид этой группы представляет попытка отыскать в чувственных свойствах природы человека основу права наказывать.

Подобно тому как животное инстинктивно бросается на то, что причиняет ему боль и страдания, так точно действует и человек. Пока его инстинкты не регулировались разумом, человек простирал свою реакцию не только на животных, но и на неодушевленные предметы, бывшие причиной его страданий; но мало-помалу он придал особое значение вреду, причиняемому врагом-человеком. К чувству простой физической боли, вызывавшей соответствующую реакцию, присоединилось ощущение злобы и мести, порождаемое вредом, наносимым человеком боль и обида создавали потребность уже не простой, а сугубой расплаты. Но природа этой расплаты оставалась неизменною; в ней проявлялись те же животные побуждения.

Мало-помалу проявление этого инстинкта облекается в форму осуществления права — права семьи, общины, представителя государственной власти, долго сохраняя, однако, следы своего происхождения. В силу этого невольно возникает мысль: не следует ли смотреть на месть как на проявление человеческой природы не только естественное, но и вполне законное; нельзя ли отыскать в условиях возникновения института мести и основание права наказывать[1]?

С подобными попытками мы действительно и встречаемся в литературе. Как на представителей этого направления я укажу на одного из остроумнейших криминалистов конца прошлого столетия — Гоммеля, писавшего под псевдонимом von loch, и на современного нам — Данквардта.

Сенсуалист Гоммель[2], отрицавший бытие свободной воли и видевший во всех действиях человека проявление того же железного закона необходимости, который царствует во всем мире и предначертан волею Творца вселенной, тем не менее признавал не только необходимость, но и неизбежность уголовных наказаний. «Раздражение и желчь,— говорит он,— есть мать наказания и его первообраз». «Как объяснить себе,— продолжает Гоммель,—что вор должен быть повешен, когда он таков по своей природе? Зачем бьешь ты осла за его глупость? Зачем убиваешь волка или бедную блоху, так как и они кровожадны по своей природе? Кто нам вредит, того мы убиваем. Действуешь ли ты несправедливо, когда убиваешь бешеную собаку? Назовешь ли ты несправедливым Бога за то, что он допустил кого-либо родиться слепым? Как определены условия человеческой организации, а в том числе и инстинкт животной мести, так извечно предопределено и наказание».

Еще типичнее выражает разбираемый принцип Данквардт[3], пытавшийся приложить к уголовному праву выводы френологии. «С наказанием,— говорит Данквардт,— мы встречаемся еще в мире животных. Опыт научает нас, что каждому животному присуща в большей или меньшей степени наклонность разрушения. Проявление этой наклонности может быть вызвано разнообразными ощущениями: голодом, холодом или же вредом, нападением со стороны другого животного или человека. В последнем случае реакция возбужденного инстинкта разрушения над причиною, его вызвавшею, и составляет наказание, которое мы называем отмщением. Эта реакция может быть приравнена к законам отражения в механике, с тою только разницею, что здесь участвует сознание и что объем отплаты не всегда вполне равен объему нападения. Точно так же и человек употребляет наказание по тем же естественным законам, как и животное; ему также соврожденна наклонность разрушения, и самое тщательное воспитание не в состоянии ее изгладить. Наказание есть прежде всего простое проявление прирожденной наклонности, без всякого соучастия разума. Только позднее является, как дополнение, наказание по рассудочным основаниям, когда оно становится средством для достижения известной цели, и притом предложенным или одобренным разумом. В государстве наказание, конечно, всегда предполагает внутренний смысл, является средством для цели, но основанием и источником права государства наказывать являются все-таки чувственные животные побуждения человеческой природы».

Теории, выводящие право наказывать из нравственных свойств природы человека. Гораздо глубже смотрит на вопрос об основании карательного права вторая категория попыток данной группы, ищущая этого основания в нравственной природе человека. Главнейшим представителем этого права является Эммануил Кант[4].

Учение Канта о происхождении карательного права стоит в тесной связи с его психологическим учением о нашем знании и деятельности, с его критическим анализом нашего теоретического и практического разума.

Анализируя наше знание, говорит Кант, мы убеждаемся, что оно определяется далеко не одним опытом, а значительную часть в него вносит и сам познающий субъект. Уже первая ступень нашей деятельности — восприимчивость заключает в себе не только ощущения, производимые предметами внешнего мира, но и известные неизменные условия или формы, под которыми совершается наше восприятие; такими необходимыми условиями являются пространство и время, вне которых мы не представляем никаких явлений окружающего мира. Но единичные представления, получаемые нами, перерабатываются нашим рассудком, т. е. группируются, сопоставляются, превращаются из ощущений в понятия. Эта вторая ступень познающей деятельности также выполняется под влиянием непреложных элементов, присущих человеческой природе, при помощи которых формируются все наши понятия; таких категорий ставит Кант четыре: количество, качество, отношение, осуществимость. Эти упорядоченные рассудком понятия подвергаются дальнейшей переработке разума, выводящего из конкретных посылок свои заключения или идеи. Идеи в большей части представляются продуктами опыта, но и над ними господствуют три чистые идеи, независимые от опыта, сообщающие единство и связанность нашим понятиям. Эти три основные высшие идеи: Вселенная, Личность и царящая над всем идея зиждителя их — Бога. Основные идеи разума не подлежат проверке и доказательству, они составляют неотъемлемую принадлежность человеческой природы.

Поэтому-то мир не может быть познан нами в своей сущности, per se[5], а его представление усваивается человеком только под влиянием субъективных условий, присущих усвоению впечатлений нашими органами, упорядочение их рассудком и выводу из них идей и принципов разумом.

Такой структуре познающего разума соответствует и практическая деятельность. «Разум практический (Спасович), направленный к осуществлению в мире внешнем того, что сознано разумом теоретическим, сам из себя, независимо от опыта, ставит для воли законы, которые она стремится исполнить... Веления практического разума Кант называет категорическими императивами, т. е. врожденными ему безусловными требованиями, которые, как и основные идеи, не требуют доказательств и доказаны быть не могут, но сами по себе очевидны для нашей совести, как неопровержимый факт. Эти требования предшествуют всякому опыту, они не усвоены извне, суть требования априорические и формальные, т. е. вытекающие из необходимых форм или организации нашего разума». В этом-то подчинении нашей воли велениям практического разума" и состоит ее свобода.

В числе этих неизменных идей, делающихся в области практической безусловными требованиями разума, обращенными к нашей воле, находится и идея справедливости: каждому должно быть воздано по делам его, всякое преступление должно быть наказано.

Право наказывать, говорит Кант, есть право повелителя облагать наказанием своих подданных за совершенные преступления, т. е. за такие нарушения, которые делают виновного неспособным оставаться гражданином. Наказание судебное отличается от естественного, которым порок карает сам себя, но и оно никогда не может быть употребляемо как средство для достижения какого-либо другого блага для преступника или для гражданского общества; оно должно применяться к преступнику только потому, что он совершил преступление. В силу своей личности преступник не может быть обращен в вещь. Применение наказания есть категорический императив, и горе тому, кто будет руководствоваться змеиными началами теорий полезности, по фарисейскому изречению: «лучше одному умереть, чем всему народу пострадать». Если уничтожить справедливость, то и человеческая жизнь потеряет свою цену; наказание должно быть применено, хотя бы с последним преступником погиб весь род человеческий— fiat justitia, pereat mundus[6].

Таким образом, право наказывать обосновывается не свойством права, не интересами общества, а только нравственным требованием, утверждаемым а priori, помимо каких-либо доказательств. Вместе с тем, если и признать несомненно присущим человеческой природе нравственное требование воздаяния, то остается также бездоказательным дальнейшее положение этого учения, а именно: что добро предполагает воздаяние материальными благами, а зло — физическими страданиями; остается необъяснимым, каким образом нравственный институт воздаяния перерождается в юридический — наказания, почему нравственное чувство оскорбляется только преступлениями, а не всякою неправдою, почему оно удовлетворяется только судебным наказанием, а не всяким возмездием, проистекающим от сил природы или, например, при самовольной расплате пострадавшего от противозаконных действий человека; остается, наконец, недоказанным, как замечает Лайстнер, на чем основывается право государства быть выполнителем требований морального порядка[7].

Сходным в общем построении с теорией Канта, как бы ее разновидностью является учение Гербарта[8], отыскивающее основание права наказывать в эстетических требованиях человеческой природы. Как само право есть средство к устранению и прекращению спора многих отдельных воль, спора, нарушающего эстетические требования общественной гармонии, так и наказание покоится на непреложном положении, аксиоме, вытекающей из природы человека: всякое незаглаженное (преступное) деяние нам противно (die unvergoltene That missfällt[9]), a потому и требует своего устранения; в этом чувстве неудовольствия, вызываемого нарушенным равновесием, лежит законное основание для применения наказания к виновному, хотя для действительного применения необходимо, чтобы было специальное основание или мотив для осуществления этого закона возмездия. Таким образом, и у Гербарта, как и у его главного сторонника Гейера, эстетическое требование наказания является таким же категорическим императивом, как и у Канта, допуская и те же возражения.

Теории, выводящие право наказывать из умственных свойств природы человека. Еще любопытнее третья попытка этой группы, гиганта спекулятивной философии, «великого жреца абсолютного» — Гегеля; теория, еще недавно мечтавшая нераздельно царить во всех областях человеческого знания, разрушать вековые проблемы бытия силою одних логических построений, формальной игрою понятиями. В особенности глубоко проникли эти доктрины в немецкую юриспруденцию, дав ряд талантливых исследований по всем отраслям права и считая в числе своих представителей выдающихся писателей между криминалистами.

Гегель[10] находит, что ссылка на нравственное чувство, положенное Кантом в основу доказательства права наказывать, представляется и бездоказательной, и произвольной, а право и все институты, на нем покоящиеся, должны быть незыблемы. Поэтому основу права наказывать нужно искать в свойствах человеческого мышления, в непреложных законах логики, во всемогущей силе понятия, в трехчленном диалектическом развитии идеи как закона не только мышления, но и бытия[11]. Основанием этого права, по учению Гегеля, является один из коренных законов нашего суждения о предметах и явлениях — закон несамопротиворечия, в силу которого, утверждая какое-либо качество за предметом, мы не можем в то же время и по отношению к тому же предмету отрицать это качество.

Вне действия этого закона действительно не стоит ни одно мыслящее существо, но как же выводится из него право наказывать? Для ответа на это мы должны вспомнить понятия Гегеля о праве и его трихотомию (тезис, антитезис, синтезис) развития зиждущего начала — идеи.

Право есть внешняя форма, воспринятая разумной волей, т. е. регулирование человеческих отношений по принципу разумно-свободной воли, воли, проникнутой всецело одним содержанием, почерпнутым из разумной природы человека, т. е. добром. Таким образом, право коренится не в постоянно сменяющихся жизненных явлениях, не в неопределенных свойствах человеческой природы, а представляет нечто необходимое, вечное, существующее в себе и для себя; оно есть проявление творящего начала, которого человек представляется только вместилищем. Право — это царство осуществленной свободы, мир духа и разума.

В силу этих свойств право в своей области является единым действительным и разумным, а потому по существу своему и ненарушимым. Всякое уклонение от требований права, неисполнение его велений имеет кажущееся существование, должно признаваться ничтожным — отрицательной величиной, заключающей в себе условия своего уничтожения.

Если бы мы на одно мгновение могли себе представить неправду не только фактически возникшей, но и имеющей право на существование, то мы признавали бы ее реальной величиной, чем-то действительным, т. е. нарушили бы принцип несамопротиворечия. Называя деяние преступлением, мы придаем ему значение ничтожного, представляем его самоуничтожающимся, следовательно, мыслим его наказуемым, подлежащим уничтожению. Наказание как отрицание отрицания и, следовательно, восстановление правового порядка есть логический атрибут преступления.

Таким образом, и вся карательная деятельность сводится на диалектический процесс развития идеи. Разумная воля воплощается в праве и тем создаёт свое противоположение. Это противоположение есть воля частная, отрицающая собственную свою сущность преступлением; но это противоположение является только ступенью, ведущей к третьему моменту — сознательному обнаружению сущности права, его ненарушимости, к наказанию, т. е. к принуждению частной воли подчиниться общей.

Субъектом кары является, по существу, само право, а государство — его орган. Не потому, говорит Гегель, возражая Беккариа и Руссо, наказание справедливо, что государство имеет право наказывать, а наоборот, государство имеет право наказывать потому, что наказание справедливо (или, вернее, по его теории, логически неизбежно).

Но, рассматривая и эту попытку решения данного вопроса, мы наталкиваемся на рядьнедоразумений, которые лишают ее действительной цены.

Кант, вопреки всему своему общему учению о праве, рассуждая о наказании, как бы отождествляет мораль и право. Нарушения юридического закона возбуждают ту же реакцию в человеке, как и нарушения требований нравственности: голос совести, безусловное повеление человеческой природы, оказывается голосом, требующим наказания за нарушение внешнего закона. Гегель идет еще далее и ставит положение, несомненно весьма и весьма спорное, что все веления права не только справедливы, но и разумны. Право есть воплощенная идея абсолютного блага, добра; но где же доказательства такого положения? Подтверждает ли это история, свидетельствует ли об этом окружающая нас юридическая жизнь? А если мы заподозрим разумность некоторых положений права, то аргументация гегелевской теории подрывается в корне.

Пойдем далее: преступление, говорят нам, ничтожно, оно имеет мнимое существование, но не скрывается ли и здесь одна игра слов? Что же такое будет расстроенное здоровье жертвы, уничтоженный поджогом дом, оставшаяся привычка к преступлению, удовлетворенное чувство мести преступника и т. п.?

Наконец, наказание есть обнаружение ничтожности преступления, подчинение преступной воли под господство общей, восстановление права. Но почему же обнаружение ничтожности преступления требует именно наказания? Почему нельзя обнаружить это иным путем? Почему не ограничиться, как замечает Гейнце, одной угрозой уголовного закона? Почему нужно наказывать, если преступник раскаялся и разлад частной воли с общею исчез сам собою?



[1] Ср. по этому поводу прекрасные замечания у Ortolan, №171 и след. Он различает в этой группе два оттенка: отмщения частного — удовлетворения инстинкта личной мести, какова теория Юма, и удовлетворения публичного — когда общество берет на себя обязанность отмстить виновному и тем удовлетворить личный инстинкт пострадавшего; сюда Ортолан причисляет теорию Людена.

[2] Alexander von Joch, Ueber Belohnung und Strafe nach türkischen Gesetzen, 2-е издание 1772 г. Подробное изложение его теории у H. Неклюдова «Приложения» и в моем «Курсе».

[3] Dankwardt, Psychologie und Criminalrecht, 1863 г. Подробное изложение его учения у Н. Неклюдова «Приложения» и в моем «Курсе». Из личного стремления к отмщению за причиненное зло выводят право государства наказывать популярные новые немецкие философы— Dühring, Kursus der Philosophie, 1875 г.; E. Hartmann, Phänomenologie des sittlichen Bewustseins, 1879 г.; из новых французских писателей — E. Mouton, Le devoir de punir, 1887 г., с. 65 и след.

[4] В особенности см. его Metaphisischen Anfangsgründen der Rechtslehre, 1797 r. Gp. изложение его теории у Спасовича.

[5] Сам по себе; в чистом виде (лат.).

[6] Да свершится правосудие и да погибнет мир (лат.).

[7] Я не касаюсь противоречия учения Канта о праве наказывать с установленным им принципом отделения права и морали и вообще с его учением о праве, так как, повторяю, я имею в виду не разбор отдельных теорий, а различные приемы разрешения разбираемого вопроса. Замечу только, что этими противоречиями объясняется то обстоятельство, что ближайшие ученики Канта — криминалисты—оказались в совершенно противоположных лагерях: стоит вспомнить, например, Фейербаха, с одной стороны, и Карла Цахариэ — с другой.

[8] Ср. о теории Гербарта у Bar; Heinze; Laistner; Geyer, Under Begriff des Verbrechens in Haimerl's Oesterr. Vierteljahresschr, 1862 r.

[9] Не нравится никому неоплаченный поступок (нем.).

[10] Grundlinien in der Philosophie des Rechts oder Naturrecht und Staatswissenschaft in Grundrisse, 1821 г. Ср. Laistner.

[11] Тренделенбург в Naturrecht говорит, что нигде логический процесс не проявляется с такою поразительностью, как в уголовном праве: дверь тюрьмы замыкается за преступником и топор гильотины падает на шею убийцы в силу логического процесса — in Kraft des Defi-nitioniund Terminus medius [в силу определения и обыкновенного конца (нем., лат.)].

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19