www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Таганцев Н.С. Уголовное право (Общая часть). Часть 2. По изданию 1902 года. Allpravo.ru. - 2003.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
254. Оценка поражения прав как наказания

254. Обращаясь к теоретической оценке этого типа правопоражений, нельзя прежде всего не заметить, что, как указано выше, его существование в карательной системе с необходимостью вытекает из того особого отношения к государству, в которое ставит виновного как учиненное им преступление, так и понесенное за него наказание, и весь вопрос сводится к установлению объема и условий праволишений.

Объем праволишений определяется основной формулой: преступник, оставаясь личностью, следовательно, сохраняя правоохрану своих личных прав, теряет государственное и общественное доверие со всеми правами и прерогативами, с ним связанными. Поэтому правопоражение прежде всего падает на общественную и служебную сферу деятельности виновного, и притом как по отношению к правам и привилегиям, им уже приобретенным, которыми он пользовался, так и по отношению к самой возможности их приобретения, к его публичной правоспособности.

В области служебных прав правопоражение влечет за собой утрату той должности и того звания, которое занимал виновный по службе государственной и общественной, а равно и права поступать на таковые или быть в них избираемым. Отсутствие общественного доверия, естественно, разрушает далее право участвовать в выборах как общегосударственных, так и местных или сословных. Далее, ввиду того положения, которое ныне имеет во всех государствах военная служба как осуществление права защиты отечества, правопоражение влечет за собой увольнение с этой службы и лишение права поступать на таковую. Сюда же относится лишение права исполнять обязанности или деятельность, предполагающие особое доверие и незапятнанное поведение, как, например, право принимать участие в опеке и попечительстве, быть третейским судьей, присяжным или частным поверенным, участвующим в конкурсе или администрации, право быть присяжным заседателем, начальствующим, воспитателем или учителем в общественных и частных учебных заведениях, исполнять обязанность духовных лиц, а в вероисповеданиях христианских и право принадлежать к клиру; право быть свидетелем при договорах и актах, требующих свидетельской скрепы, и т. д.

Вместе с должностью, а для неслужащих и независимо от того, правопоражение влечет утрату всех отличий, по службе полученных, как то: чинов, орденов, знаков отличия, дипломов, почетных титулов и т. п. Такое лишение распространяется, конечно, на отличия, полученные по службе и деятельности государственной и общественной, но не может распространяться на отличия, полученные, например, вследствие промышленной, ученой, благотворительной деятельности лица, в чем бы такие отличия ни заключались. Спорным является только вопрос о таких званиях и присвоенных им знаках, дипломах и т. п., которые хотя и основываются на ученых заслугах лица, но в то же время создают для него известные преимущества по службе или государственному положению, каковы, например, ученые степени, свидетельства об окончании курса, о выдержании испытания и т. п. Ввиду служебного значения таких документов казалось бы возможным допускать лишение и этих дипломов.

Далее следует лишение прав сословных или прав состояния. Допустимость такого праволишения вызывала против себя двоякого рода возражения. С одной стороны, указывали, что этим путем создается как бы неравноправность сословий перед уголовным законом, и притом неравноправность значительная для известных сословий: на каком основании дворянин, учинивший преступление, в силу этого может быть зачислен в мещане или крестьяне? С другой стороны, указывали, что сословное положение лица, например принадлежность к потомственному дворянству, в огромном большинстве случаев есть факт, создаваемый актом рождения, который никакое позднейшее преступление уничтожить или стереть не может. Но оба эти возражения не могут иметь принципиального значения, по крайней мере по отношению к России, ввиду ее государственного строя. Пока существуют сословия, пользующиеся особенными государственными и общественными прерогативами, удаление из этого привилегированного сословия вследствие учинения преступления является мерой вполне понятной и целесообразной. Равным образом падает и второе возражение, как скоро мы будем иметь в виду, что наши сословия не имеют кастового, замкнутого характера, создаваемого только рождением, что даже высшее из них — дворянское, приобретается у нас получением известного чина или ордена, т. е. является само по себе как бы известным служебным отличием. Как говорила Комиссия Государственного Совета 1879 г. (журнал №5, с. 11), «если правопоражение может обнимать лишение чинов и орденов, то нет причины не распространять его на последствия сих чинов или орденов, т. е. на право принадлежать к привилегированному состоянию, причем наказанный должен быть переведен в состояние непривилегированное. Такой переход не может служить к умалению достоинства сих состояний, являясь лишь логическим выводом иерархической постепенности состояний по действующему праву».

При этом, конечно, наряду с поражением прав сословных, наступает и потеря сословных почетных титулов, каковы титулы княжеский, графский, баронский.

В ином положении стоит вопрос о поражении прав частных, допускаемых, например, нашим действующим правом, т. е. прав семейных и имущественных[1].

Прежде всего, учинение преступного деяния само по себе не разрушает ни союза супружеского, ни союза родителей и детей, и тем более основанных на происхождении или браке отношений родства или свойства; мало того, весьма нередко такое учинение не влияет и на нравственный характер этих отношений, не колеблет крепости и устойчивости этого союза, так что государство в сущности оказывается бессильным порвать эти узы. Насильственно же прекращая семейные связи, государство вносит принцип разрушения в институт, им же столь заботливо охраняемый.

Конечно, устраняя разрушение семьи и родства из области правопоражений уголовных, государство должно приискать исход для тех случаев, когда учинение преступления и отбытие наказания может повлечь изменение и в семейных отношениях супругов или родителей и детей. Таким образом, например, совершение тяжкого преступления может разрушить нравственное единение супругов и послужить основанием для расторжения брака; точно так же долговременное, а в особенности пожизненное лишение свободы при обязательном сохранении брака может повести только к безнравственным последствиям для невинного супруга, а при ссылке, кроме того, вредно отразиться и на колонизации; поэтому при таких условиях необходимо допустить не только фактическое, но и юридическое расторжение брака.

Равным образом, если по законам гражданским, из союза брачного или отношений родителей к детям вытекают какие-либо права мужа или родителей, имевшие, так сказать, публичный характер, то государство имеет полное основание лишить виновного этих прав. Таковы, например, право мужа требовать жену к совместному жительству, право дисциплинарной власти родителей над детьми, право отказать в согласии на брак и т. п. При некоторых преступлениях такое лишение является даже необходимым, так как сохранение за родителями их власти могло бы гибельно отразиться на участи детей. Но все эти изменения, по их юридической природе, должны почитаться не наказанием, а гражданскими последствиями преступного деяния, а потому и должны определяться отчасти в законах гражданских, отчасти в законах, определяющих порядок отбытия наказаний, например в Уставе о ссыльных. Подтверждением необходимости такого перенесения является конструкция этого правопоражения в законодательствах, стоящих, так сказать, на полпути, например, в нашем Уложении 1845 г. Присуждение к таким-то наказаниям «сопровождается лишением прав семейственных», «последствие осуждения есть потеря прежних прав семейственных», но и то и другое выражение юридически неверно: осуждение «не сопровождается» и не имеет последствием такой потери, >гак как для ее наступления необходимо не только желание, но и известная юридическая деятельность или бездействие невинных лиц, например, неследование супруга или детей за осужденным, ходатайство о разводе и т. д., или даже самого осужденного, например, ходатайство о расторжении брака при неследовании супруга; очевидно, что при таких условиях наступающее последствие не может быть определяемо как наказание дополнительное. А между тем данная ему конструкция может возбуждать значительные сомнения: заключается яи в поражении супружеских прав и поражение обязанностей? Может ли, например, жена, не последовавшая за мужем, требовать от мужа, не воспользовавшегося правом развода, но освобожденного от поселения, алиментов? Может ли муж, освобожденный от поселения, требовать к себе жену, оставшуюся в Европейской России? Могут ли супруги ходатайствовать о разводе, когда осужденный супруг уже отбыл наказание, или же брак восстановляется во всей своей силе? и т. д. Но столь же несостоятельным является и отнесение к наказанию разрушения союза родства или свойства. Если это правопоражение не зависит от усмотрения родственников, наступает силою самого закона, то тем более делается очевидным его несостоятельность: каким образом может разрушить закон союз родителей с преступными детьми, союз, так глубоко коренящийся в человеческой природе, в лучших ее нравственных качествах? Права осужденного на материнскую слезу и ласку не разрушит никакой писаный закон. А затем и здесь возникает вопрос об объеме поражаемых прав, о распространении этого правопоражения не только на права, но и на обязанности.

Точно так же факт преступления не стоит ни в каком прямом соотношении с поражением прав имущественных. Какое бы преступление ни совершил виновный, нельзя лишить его возможности и права трудиться и пользоваться результатами труда; напротив того, правильная организация работ, заинтересованность в них самого арестанта составляет одно из существенных условий тюремной реформы.

Распространение же правопоражения на имущество, уже находившееся в обладании виновного, если наказание не составляет денежного взыскания, будет актом совершенно произвольным, не оправдываемым никакими соображениями права, а иногда даже и невыгодным с точки зрения государственных интересов.

Но, конечно, и в этом отношении сам факт отбывания наказания, в особенности долгосрочного, не может не влиять на отношение наказанного к его имуществу. Нельзя допустить, чтобы преступник, содержащийся в тюрьме, мог непосредственно распоряжаться своим имуществом, вступать в сделки и обязательства, пользоваться доходами; это противоречило бы самым элементарным требованиям тюремной дисциплины. Но все эти ограничения являются не наказанием, а условиями тюремного режима, а потому и должны быть указаны в уставах тюремных.

С другой стороны, при аресте собственника или владельца имущества последнее остается без всякой охраны и защиты; государство должно принять меры для устранения расхищения такого имущества, для обеспечения как самого наказанного в будущем, так и его семьи во время его заключения. Наиболее удобным для этого средством является назначение особой опеки над имуществом таких лиц, причем определение условий и порядка назначения такой опеки должно быть сделано в законах гражданских. Поэтому принятие начала полного перехода всего имущества к наследникам, да притом только к наследникам по закону, представляется и несправедливым, и нецелесообразным. В особенности это очевидно по отношению к поражению завещательных прав по этому имуществу. Обвиняемый составил завещание в пользу жены, распределил поровну между дочерьми и сыновьями, назначил его на дела благотворительности — все эти распоряжения недействительны, но кто же этим наказан? Жена, дети, благотворительные учреждения[2]. Говорят, что он может отказать на преступные цели своим соучастникам. Может быть, но нельзя же запретить топить в городе печи для предупреждения возможных пожаров. Да и много ли таких завещаний!

Иначе ставится вопрос относительно ограничения занятий и деятельности наказанного, являющихся, как ограничение средств заработка, также особым видом поражения имущественных прав.

Нечего и говорить, что во время нахождения заключенного в тюрьме выбор его занятий определяется условиями тюремного порядка; но и по освобождении из тюрьмы иногда представляется необходимым ограничить право лица на известные деяния. Такое ограничение должно быть назначаемо за те преступные деяния, которые по сопровождавшим их обстоятельствам могут сделать опасным сохранение за осужденным этих прав ввиду усмотренной судом его неспособности или нерадения и даже злоупотребления в пользовании этими правами. К числу таких профессиональных прав может, например, относиться лишение права быть издателем газеты, врачом, аптекарем, служить по железным дорогам, торговать порохом, ядовитыми веществами, содержать типографию, питейные дома и т. п.

При этом, конечно, перечень правопоражений должен быть сделан в Уголовном кодексе или в Общей его части, или, по отношению к поражению профессиональных прав, при изложении отдельных преступлений, а затем с ним должны быть согласованы и законоположения о службе государственной и по выборам, о ремеслах и промыслах и т. д.[3]

При наиболее важных преступлениях все эти правопоражения могут наступать в их совокупности, но при менее значительных, смотря по их свойству, должны быть определяемы и правопоражения в отдельности, смотря по юридической природе преступления, по его индивидуальной обстановке. При этом те права, то общественное положение, которыми обладал преступник в момент вступления приговора в силу, естественно, утрачиваются бесповоротно. Они могут быть восстановлены разве путем монаршего милосердия, но поражение правоспособности, возможности приобретения права при срочных наказаниях должно быть срочным, т. е. должно продолжаться как во время отбытия наказания, так и известное число лет после того, так как закрыть навсегда для отбывшего наказание возможность возвратиться в общегражданское положение было бы мерой и нецелесообразной, и несправедливой[4].

С точки зрения теоретической, разрушение доверия и поражение прав должно быть прежде всего последствием преступления, а не наказания, являющегося искуплением вины: «Не эшафот наносит стыд, а преступление, им караемое», его обстановка, способ совершения, и в особенности мотивы, его вызвавшие; но от этого принципа во всех законодательствах, даже позднейших, делается отступление в том отношении, что правопоражения приводятся в соотношение не только с преступлениями, но и с наказаниями; в особенности значительные отступления допущены нашим действующим Уложением, так как не только более тяжкие наказания, например каторга, всегда влекут за собою правопоражения, но и при тюрьме правопоражения наступают для привилегированных сословий безусловно. Такая система, представляющая выгоды в отношении законодательной техники, оправдывается тем, что при самом назначении наказаний за отдельные преступления законодатель руководствуется, между прочим, и их позорящим характером, но это .соображение не имеет силы по отношению, например, к исправительному дому, а потому представляется желательным, чтобы за исключением преступных деяний, обложенных наиболее тяжкими наказаниями, каторгой, или особо указанных в законе, поражение прав являлось бы всегда факультативным, т. е. применение его судом зависело бы от обстоятельств отдельного случая.



[1] Из наших криминалистов И. Фойницкий находит, что государство имеет право поражать и гражданские права, т. е. семейные и имущественные, но действительное введение такового лишения в систему уголовных кар не может быть допущено потому, что граждане пользуются ими независимо от индивидуальных качеств. Далее идет г-н Сергеевский, находя, что только объем этих правопоражений должен быть ограничен, но что сохранение их в числе других правопоражений имеет разумное и законное основание.

[2] См. Molinier.

[3] Глазер в своей критике проекта Австрйского уложения делает обратное предложение— исключить из уголовного кодекса постановления о правопоражениях, а перечислять таковые в соответственных уставах, с тем чтобы на основании приговора уголовного суда отдельные правопоражения были определяемы административными учреждениями по принадлежности. Разбор этого, весьма непрактичного предложения, поддерживаемого, впрочем, и Гросом в его монографии, см. у Hälschner'a.

[4] Как 'справедливо говорит Lavollee, представим себе, что виновный под влиянием сильного гнева «совершил без всякой обдуманности единичное тяжкое преступление, что он при этом не проявил той нравственной испорченности, которая составляет социальную опасность, требует от общества предохранительных мер и оправдывает общественное недоверие к нему в будущем; очевидно, при таких условиях было бы благоразумнее, наказав его со всей желаемой строгостью за совершенное преступление, дать ему, может быть вполне честному человеку, несмотря на преступный порыв, заставивший его совершить достойный порицания поступок, возможность по отбытии главного наказания войти в общественную жизнь со всеми правами, сохранить ему возможность по его способностям, которыми он, может быть, и не злоупотреблял, быть полезным обществу и согражданам; сохранить за ним право являться, не краснея за свое положение, в честную среду, где он найдет хорошие примеры, могущие поддержать его на хорошей дороге. Вместо этого la degradation civique [лишение всех прав состояния (фр.)] создает навсегда бесправную (declassee) личность; кроме того, отнимая у наказанного большую часть его прав, это наказание освобождает и от значительной части обязанностей, соответствующих этим правам, делая его неспособным оказать в будущем какую-либо услугу обществу и согражданам».

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19