www.allpravo.ru
   Электронная библиотека
О библиотеке юриста FAQ по работе с библиотекой
Авторское соглашение Пополнить библиотеку

Web allpravo.ru
Новости
Электронная библиотека
Дипломные
Юридические словари
Тесты On-line
Рекомендации
Судебная практика
Расширенный поиск
ЮрЮмор
Каталог
 

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ


Email:

Анонсы

Новая публикация:

Казанцев В.В. Криминалистическое исследование средств компьютерных технологий и программных продуктов




Версия для печати
Уголовное право
Таганцев Н.С. Уголовное право (Общая часть). Часть 2. По изданию 1902 года. Allpravo.ru. - 2003.
<< Назад    Содержание    Вперед >>
236. Доводы «за» и «против» телесных наказаний

236. Относительно восстановления членовредительных наказаний в тесном смысле едва ли могут быть серьезные опасения. Кровавые операции в виде отсечения руки, ноги или пальцев, отрезания ушей или носа, урезания языка, совершаемые во имя правосудия, не только возмущают наше нравственное чувство, противоречат началам христианской нравственности, не только не своевременны, но и наглядно бесцельны,.создавая ряд калек, содержание коих падает бременем на государство и общество. Даже как мера полицейская, последний тип этих наказаний, клеймение, оказалось несостоятельным, так как всегда находится средство для вытравления этих знаков, и в распоряжении государства есть более верные средства распознавания судимости в виде справок о судимости, антропометрической системы и т. д.

Но едва ли более устойчивы и доводы защитников болезненных наказаний. Слов нет — выполнение телесных взысканий просто: пришел, отсекся, ушел; для них не нужно ни дорогостоящих тюремных построек, ни сложной администрации, ни требующей так; много знания, труда, самоотвержения тюремной службы; но разве эти отрицательные качества могут определять юридическую годность карательной меры?

Говорят, телесное наказание является прекрасным средством возмездия, давая возможность соразмерить его с самыми разнообразными оттенками виновности. Как много видоизменений допускает это наказание благодаря различию употребляемых средств, от кнута до розог включительно, различию мест и условий нанесения ударов, их количеству и т. д.! Оно одно способно восполнить всю лестницу наказаний, примыкая, с одной стороны, к смертной казни, а с другой — к выговорам и внушениям.

Но ближайшее рассмотрение подрывает в корне все эти соображения, так как в действительности сила и значение телесных наказаний зависят от таких привходящих условий, которые предвидеть и устранить не может законодатель.

Такова, во-первых, полная зависимость тяжести наказания от исполнителя, его физической силы, его ловкости, а в особенности от его воли и желания. Нельзя не вспомнить приведенные выше указания князя Щербатова, адмирала Мордвинова, официальной комиссии Зубкова[1]. Если палач имел возможность с трех ударов засечь насмерть здорового преступника или же дать несколько десятков ударов так, что наказываемый кричит только для отвода глаз[2], то как же говорить о справедливости? Мера справедливого воздаяния будет, следовательно, определяться не законом, не судом, а настроением палача, размером полученной взятки. Отверженец общества в действительности является единственным применителем правосудия. Были, правда, теоретики, как Генке, даже Бентам, которые хлопотали об устройстве механического «секуна», равномерно отпускающего удары; но практического осуществления этой мысли мы не знаем. Во-вторых, организм самого наказанного. Как определить степень отзывчивости к боли организма, способность его реагировать против понесенных страданий? Не знаем ли мы по ежедневному опыту, как разнообразны по последствиям для организма удары и поранения? Пол, возраст, различные болезни, телосложение, общее состояние нервной системы — кто же в состояния рассчитать и взвесить все эти оттенки и их влияние? В тех случаях, когда по роду и размеру наказания физическое страдание отходило на задний план, где вся репрессия заключалась в испытываемых наказываемым нравственных страданиях, в ощущении позора и унижения, являлся новый, столь же мало поддающийся определению индивидуальный фактор — степень развития сознания о личном достоинстве.

Но если бы даже законодатель или суд и были в состоянии оценить все эти оттенки, то затем возникает другой, столь же трудно разрешаемый вопрос: когда именно должно применять это наказание? Сечь — по делу или по человеку глядя? Естественнее, казалось бы, первое, но история телесных наказаний указывает иное. Везде, где практиковались телесные наказания, возникало различие наказуемости по сословиям и классам. Везде появлялся класс избранных, которых не должна касаться рука палача. Телесные наказания, как замечает Спасович, предназначались для черни, т. е. для той грязной гущи народонаселения, которую в течение многих веков законодатель не считал способной к образованию, к сознанию чести личной, а лишь пригодной к такой дрессировке, какой подвергают лошадей и собак посредством хлыста. Едва ли нужно говорить, насколько не соответствует такое сословное неравенство понятию правосудия. Нужно ли серьезно опровергать, что проевшийся и пропившийся потомок столбового рода, сбирающий по дворам подачки, или хотя бы и титулованная, но попавшая в списки проституированных женщина, тем не менее сохраняют более развитое понятие о личном достоинстве, чем всякое лицо податного сословия.

Но ведь наказание не есть простое воздаяние, оно должно быть целесообразной охранительной мерой; могут ли быть признаны таковыми плети или розги?

Много говорили прежде о спасительном страхе, внушаемом тяжкими телесными наказаниями, всякая попытка их смягчения встречала крики ужаса за погибшую общественную безопасность; стоит вспомнить, например, рассуждения Комитета 1817 г.; но не сбылись их предсказания, и кнут, а за ним и плети, отошли в область истории.

Если, как мы видим, поколеблены ныне доводы устрашительности смертной казни, то что же сказать об угрозе 10, 20 ударами розог? Отмена' публичного исполнения казни была в этом отношении последним и решительным ударом. А такая отмена представлялась еще более необходимой, чем отмена публичности смертной казни. Эти брызги крови, летящие из-под ударов, крики и стоны наказываемых, это торжество животной силы над беззащитным было такой развращающей школой для народа, что можно удивляться, как находились еще защитники публичности казни среди людей, по-видимому, понимающих задачи государственной политики. Могло ли государство, запрещая кулачные бои, публичное жестокое обращение с животными, сохранять публичное истязание людей?

Но чем более падала вера в устрашительность розги, тем сильнее обрисовывался весь вред этого наказания с точки зрения пенитенциарной. Наказание тем ощутительнее, чем выше нравственный уровень наказываемого, так что для лиц, давно утративших сознание стыда и позора, репрессивная сила легких телесных наказаний сводится к нулю. Высеченный теряет способность сознавать позор — теряет сознание своего личного достоинства, а поднятие этого сознания составляет одну из задач правоохранительной деятельности государства.

Спорить против того, что телесное наказание нужно сохранять в интересах самих наказываемых, так как денежное наказание, лишение свободы и т. д. может оказаться слишком разорительным наказанием для неимущих классов, едва ли необходимо, ибо такой аргумент противоречит самым элементарным требованиям карательной политики. Если наказание является необходимым злом, то можно ли защищать какую-либо карательную меру только потому, что она не ощутительна для наказываемого?. Не лучше ли тогда вовсе не наказывать преступника, не возбуждать против него дорогостоящего государству уголовного преследования? И как не вспомнить ввиду этих аргументов слова Росси: «Если в обществе развито нравственное достоинство, то оно изгонит сеченного из своей среды, и это послужит для него препятствием для снискания пропитания своим трудом, сделает из него врага общества навеки. Но подобная страна еще счастлива; хуже там, где только что высеченный палачом принимается в общество, к которому он принадлежал до осуждения, где наказанному стоит только отряхнуться, чтобы изгладить последствия наказания; это свидетельствует о грубости народа, об его отсталости. Телесное наказание — характеристическая черта и печальная необходимость для стран варварских».

Остается еще его дешевизна для государства; но едва ли можно говорить о значении этого довода: плох тот хозяин, который необходимый, но не произведенный расход зачислит на действительный приход.

Но полная непригодность телесного наказания как карательной меры невольно возбуждает сомнение и о его тюремно-дисциплинарном значении. Дисциплинарные взыскания не настолько отличаются от карательных, чтобы можно было допустить, что то, что бесполезно и даже вредно в одной сфере, было бы необходимо и полезно в другой.



[1] Ср. Тимофеев: кожа сдиралась, и раны делались уже с первого удара.

[2] Максимов рассказывает о палаче, который на спине собственного сына показывал фокусы кнутом, разрезывая со всего размаха ударом кнута лист почтовой бумаги и не касаясь при этом тела. Кн. Щербатов, говорит: судья, подписывая приговор, присуждающий к такому количеству ударов, которое вынести нельзя, делается сам убийцей, и притом наиболее неизвинительным, так как всенародно убийство учиняет, не опасаясь наказания.

<< Назад    Содержание    Вперед >>




Карта сайта Вакансии Контакты Наши баннеры Сотрудничество

      "ВСЕ О ПРАВЕ" - :: Информационно-образовательный юридический портал ::allpravo © 2003-19